Пошарив по каналам, я обнаружил то, что показалось мне своевременным — современные клипы на классические песни Серебряного века. Я прибавил звук и закрыл глаза — видеоряд меня обычно раздражает, классику надо слушать, а не смотреть. Шумел дождь, которого я никогда не видел, и Джим Моррисон почти речитативом проговаривал мучительные строки об оседлавших бурю. Песня подходила к концу, переливались звонкими каплями заключительные ноты и шуршал ливень. Наступила пауза.
Потом Моррисон завел «Зажги мой огонь». А я лег на ковер и задумался.
Допустим, что за всем этим стоит Меррилл. Это предположение я решил принять за рабочую гипотезу — пусть безосновательную, зато логичную. Возможность у него есть. А мотив? Что он получит, выведя меня из игры?
Колониальщик совершил непростительную ошибку, убив Яго Лауру. Останься хакер жив, я не поверил бы его безумному сообщению. Но смерть придала веса словам покойника. Похоже, что Доминиону и впрямь угрожает какая-то опасность. Не будем гадать, какая — эпидемия ли, бунт? Попробую поставить себя на место Меррилла и подумать, каков будет порядок его действий.
Прежде всего — прервать связь с метрополией. Хотя бы лифт-связь. Соблазнительно повесить на голубца и карантин, но вряд ли Меррилл в этот момент знал о катастрофе. Иначе ему не было нужды рваться в Отстойник за сообщением. Затем — пресечь распространение слухов. Яго Лаура. Миша Макферсон. Хиль Лара. И — наконец — последний этап: взять власть в свои руки. Что ж, посмотрим, каков будет следующий ход господ голубцов.
Открыв глаза, я увидел, как зябко скачут по клавишам, терзая мою душу, пальцы Манзарека — реконструкция, конечно. Гитарист выжимал из своего инструмента мучительные мольбы. Потом вновь вступил голос. Я опустил веки, и мягкий бестеневой свет стал для меня буйным пожаром. Жаркая ярость и жажда действий вновь поднимались во мне; я подавил их с последним аккордом. Сначала подумать, а потом действовать: золотой принцип, которому я следую далеко не всегда.
Если бы я только мог оказаться в вирте! Я и по эту сторону не слабак, но в ирреальности со мной мало кто может потягаться. Разве что такие аугменты, как Меррилл. Я вспомнил свои первые опыты, когда загранье еще не примелькалось мне, не стало привычным, и я разглядывал его круглыми от удивления глазами. Трудно привыкнуть к миру, где каждая мелочь что-то значит. Где одно неловкое движение может выключить в комнате свет — или стереть тебя в пыль. Как только не гибнут в полете… Я не случайно прожил до двадцати восьми лет, не то что не аугментировавшись — даже интербрейна не поставив. Разумеется, прямое подключение инфора к чувствительным зонам увеличивает сенсорное разрешение и позволяет выделывать такие номера, какие в костюме даже акробату не исполнить. Но и опасностей прибавляется немало. Неловкое движение способно оставить в твоем черепе два кило жареных мозгов. А излишнее усердие может разбить холосхему сознания на десятки черепков, каждый из которых начинает действовать самостоятельно, порой окончательно покидая тело, переходя в ирреальность навечно. Таким, потерявшим клок себя несчастным не поможет даже лучший гипнург. Я видел, как уходят мои товарищи — потерявший рассудок Эрм, Алексей, чьи черты я с дрожью замечаю в городских сьюдах, Чистильщик Эвсебио, посвятивший себя уничтожению демонов-паразитов и сгинувший — и не хотел следовать за ними.
Но все-таки… Если Меррилл помогает Дому Карела, то хватит ли у него сил держать под наблюдением и меня? В конце концов, слежка за Хилем прекратилась после начала атаки на его дом. Быть может, стоит попробовать? Или обождать?
Под ложечкой неприятно сосало. Я проанализировал ощущение, и обнаружил, что попросту проголодался, несмотря на то, что перед отъездом из куполов Ареты выпил чаю с алиенистами (что равносильно плотному обеду. Второму.) Вероятно, мой желудок начинал возмущаться постоянным нервным напряжением и в знак протеста стал переваривать сам себя, но пищи он требовал настойчиво. В кладовке царил функциональный вакуум — пришлось идти в кафе соседнего соцкупола. Я мог и сразу направиться в Ле Солейль, но тамошняя кухня меня не прельщала.
Я устроился за столиком в углу — по профессиональной привычке предпочитаю сидеть спиной к стене, — и заказал порцию колы (три капли коки на стакан, мне больше нельзя) и бутерброды с горячей псевдоветчиной. Но поесть в одиночестве мне не удалось. На столик мой упала тень, и на соседний стул плюхнулся долговязый тип с совершенно собачьим выражением лица. Судя по мешковатому светло-зеленому балахону — дуэйнсианин. Само по себе необычно — эти ребята редко по доброй воле вступают в контакт с посторонними.
— Добрый день, офицер, — произнес он, явно напрашиваясь на разговор. Вот как, значит — «офицер». Узнал.
— И вам того же, — произнес я с кислой миной. — С кем имею?
— Шуруш Тераз-Забал с'Шеод иффтхен лисс Шлаха, — представился дуэйнсианин.
Я попытался не подавиться колой. Единственным, что я понял из этой тирады, было слово «шуруш»: титул или профессия, что-то в этом роде. «Тераз-Забал», очевидно, имя. Остальное — бессмысленный набор звуков.
Самая большая проблема в разговоре с дуэйнсианами — понять, что они тебе сказать собираются. Может быть, Новая Семантика и позволяет, как утверждала Дуэйн, достичь нового уровня взаимопонимания, но учить ради этого язык, структура которого изменяет разум… Вот и сейчас — бедняга Тераз мается, пытаясь перевести на английский привычные новосемантические понятия, а я не знаю даже, что такое «шуруш», хотя каждый второй из лунных дуэйнсиан носит этот титул (если это титул, а не почетная приставка к имени, не семейное положение и не что-нибудь еще). Равно как не имею понятия, почему дуэйнсиане всегда представляются полным именем — если это имя полное.
— Офицер полиции Миша Макферсон, — представился я в свою очередь, сильно подозревая, что собеседнику моему известно не только мое имя и звание, но также и полная биография и прочие отличительные признаки.
— Очень приятно. — Наблюдать за ним было одновременно забавно и страшновато. Лицо дуэйнсианина странно меняло выражение в зависимости от интонации, а руки сами собой складывались в гештальты. Создавалось впечатление, что Тераз-Забал танцует, не слезая со стула. — Я был убежден прийти найти вас (ладони положены на стол внахлест), сообщить информацию значения предельного (руки скрещены на груди) от человека высокопоставленного в единении (пальцы хитро переплетены), вам неизвестного лично (правая ладонь на горле), в тайне глубоко заинтересованного (два пальца левой руки на подбородке).
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
