Мой пассажир достал визитную карточку, черкнул что-то на ее обороте и сказал:
– Это телефон очень хорошего адвоката, моего друга. Позвоните ему; он много с вас не возьмет…
6
Постепенно из моей речи исчезало обращение «сэр», вместо него я все чаще пользовался – нагловато-ухарским «мистер»… Когда, например, не захлопнувшаяся задняя дверца начинала тревожно дребезжать на ухабах, я говорил:
– Мистер, если вы сейчас, на повороте, вылетите из машины, кто тогда будет платить по счетчику?
Когда, полыхая сигнальными огнями и оглушая улицу сиреной, мой чекер обгоняли полицейские, я говорил:
– Знаете, мистер, куда они так спешат?
– Куда?
– Выпить кофе…
Туристов я угощал достопримечательностями Нью-Йорка, а поскольку для роли гида знал город недостаточно, то бессовестно пускал в ход фальшивки.
– В этом доме жили Рокфеллер и Никсон, – вполне добросовестно сообщал я клиентам, проезжая мимо здания 810 по Пятой авеню, но остановиться потом было трудно…
– А в этой церкви венчались Элизабет Тейлор и Ричард Бартон.
Дамы ахали, впросак я не попал ни разу, а самым большим успехом пользовался мой знаменитый соотечественник Барышников; за него – платили!
– Хороший был у вас день? – спрашивает меня измотанная сверхурочной работой машинистка. Разъезжать на такси ей, конечно же, не по карману. В мой кэб она села потому, что боится ночного метро. Но, приобщившись на несколько минут к комфорту, чувствуя, что ее усталое лицо помолодело в полумраке кэба, женщина расслабляется и, услышав от меня, что день был хороший, совсем уж легкомысленно толкует ответ таксиста.
– Вы, наверное, возили сегодня каких-нибудь знаменитостей?..
Нельзя же теперь ее разочаровывать.
– Только что – хотя вы все равно не поверите – в этом кэбе ехали Барышников и Лайза Миннелли.
Чуть слышный, приглушенный стон:
– О-ох!..
Таксисту, который вез Барышникова, американка не может дать на чай меньше, чем доллар. Даже машинистка. Я уж не рад, что наврал ей. Но пассажирке моей так отрадно предвкушать завтрашние свои рассказы: и сослуживцам, и боссу, и соседке – в каком кэбе ехала она вчера, что сейчас ей непременно хочется быть щедрее всех «звезд» «осчастлививших» мой чекер.
В дорожавших автоматических мойках я регулярно мыл свой кэб – за счет славы Барышникова, да еще за то, что показывал легковерным пассажирам «Женскую тюрьму» ..
Когда въезжаешь на мост Трайборо (а я въезжал на него ежедневно, вровень с высоко проложенной автострадой поднимается триада серых, с решетками на окнах, корпусов. Уж не помню, кто из таксистов сболтнул мне, будто это женская тюрьма. Было ли это правдой, я понятия не имел, но показывал корпуса всем подряд:
– А вот это, между прочим, женская тюрьма Нью-Йорка..
И самые шумные, развеселые из моих пассажиров – умолкали, становились тихими, задумчивыми… Женская тюрьма!..
7
Как-то в очереди на Морском вокзале досталась мне многодетная мамаша-наседка, вся в веснушках и в хлопотах, чрезвычайно озабоченная четырьмя своими дочками. Уменьшенные копии своей родительницы, тоже конопатые, сестренки были до того похожи друг на дружку, что, словно русские «матрешки», отличались только размерами… Чтобы маме было удобнее, я усадил ее на переднее сиденье, но всем своим существом она была там, сзади, – со своими твореньями, в которых даже сейчас, по дороге в «Ла-Гвардию», старалась запихнуть все хорошее, красивое, а главное – поучительное! – что только можно было почерпнуть за время поездки в такси…
– Поедем через Центральный парк? – закинул я, нацеливаясь лишний разок прокатиться по Трайборо.
– Слыхали?! – откликнулась мамаша. – Сейчас вы увидите Центральный парк!
– Здесь похоронен Христофор Колумб, – кивнул я, будто старому приятелю, на памятник великому мореплавателю, стоящий посреди площади, названной в его честь.
– Слыхали?! – теребит захлопотанная мамаша своих «матрешек».
Мы мчались по мосту Трайборо мимо серых корпусов:
– А это, между прочим, женская тюрьма Нью-Йорка…
– Слыхали?!
Мамаша была не только смешная, но и очень сердечная. Она сумела, превозмогая себя, оторваться на минутку от конопатых девочек с тем, чтобы частицу своего внимания уделить таксисту. И расспросы ее не сводились к вульгарному «как бизнес?». Она поинтересовалась, в котором часу я сегодня выехал. Долго ли мне еще предстоит работать?
Я отвечал, что, как и многие нью-йоркские кэбби, работаю примерно восемьдесят часов в неделю…
– Слыхали?!
– Но ни один кэбби во всей Америке, – совсем уж разошелся я, – не работает столько, сколько мама, у которой четверо детей!
– Слыха…
Бедняга не могла ни выдохнуть, ни вдохнуть. Будто муж поздравил ее с днем рождения по радио. Голубые глаза увлажнились, и она уставилась на меня, прижав руки к груди…
Потом я целый месяц рассказывал таксистам, какими был вознагражден за свой экспромт чаевыми, но поскольку я говорил правду, никто не хотел мне верить…
Когда это было? Весной? Летом? Осенью?.. Вертясь по Манхеттену, как белка в колесе, таксист теряет ощущение времени… Но если я подобрал «матрешек» на Морском вокзале (и стало быть, еще промышлял там), то случилось это, безусловно, до того, как я разгадал загадки швейцара Фрэнка, и стало быть, именно в тот тревожный период, когда надо мной уже вплотную нависло разбирательство в уголовном суде…
Разумеется, я позвонил по номеру, который записал для меня отзывчивый юрист, и его коллега, «недорогой адвокат», объяснил мне по телефону, что никакой необходимости срочно разбирать полицейские каракули – нет; мы встретимся прямо в суде и успеем наговориться. Дело мое, несомненно, будет улажено; однако, если я хочу, чтобы в назначенный день он действительно появился в суде, ТРИСТА долларов должны быть уплачены заранее. Не потому, что он мне не доверяет, а таково общее правило всех адвокатов по уголовным делам.
Я не знал, как поступить: и суда я боялся, и денег было жалко…
8
В час «пик», когда такси нарасхват, высаживая очередного клиента у входа в Центральный парк, услышал я свист швейцара, доносившийся с противоположной стороны улицы. Возле отеля «Святой Мориц» маячил фибровый чемоданишко…
Уверенности, что несолидный этот чемодан поедет в аэропорт, у меня не было, а разделяла нас двойная желтая полоса. Если полицейский заметит, что я ее пересек…
Поняв мои колебания, швейцар опять дунул в свисток и при этом помахал руками, изображая порхающую птичку – стопроцентный аэропорт! Представляя эту пантомиму, швейцар ни в коем случае не обманет таксиста: подобными вещами не шутят… Я развернулся против движения вливающейся в парковую аллею Шестой авеню и – не зря! фибровый чемоданчик направлялся в «Ла-Гвардию».
– Въезжайте в Парк! – скомандовал клиент. Мне это было на руку: через Парк, значит, через мост Трайборо, но, закончив запрещенный разворот, я не мог отказать себе в невинном таксистском удовольствии – отчитать пассажира:
– Как у вас язык поворачивается говорить водителю подобные вещи! Швейцар показал мне, что вы опаздывает е на самолет, и я ради вас пошел на грубейшее нарушение. Зачем же вы заставляете меня сделать второе?
Мы уже углубились в Парк, а я все свербел:
– Штраф за меня, небось, платить не стали бы!
В ответ на мои наскоки нахал зевнул:
– Таксиста не могут оштрафовать, если я сижу в кэбе…
– А вот это совсем уже постыдное хвастовство! – полез я в бутылку.
Пассажир тоже повысил голос:
– Прикуси язык, кэбби! Ты знаешь, кто я?
– Да зачем мне это знать! Какое мне до этого дело?!
– Я комиссар полиции Чикаго! – цыкнул на меня пассажир, но его слова ничуть не охладили меня.
– Ага! – закричал я, еще пуще входя в раж: – Наконец-то, один из вас мне все-таки попался!
– Что за выражение – «попался»? Думай, что говоришь, кэбби!
Этот пятидесятилетний остряк, которому вздумалось подразнить меня, не догадывался, по-видимому, что на самом деле я вовсе не злюсь, ибо что может быть отраднее для издерганного кэбби, чем повод излить из своей души на чью-то голову наболевшее?
– Только и знаете, что издеваться над таксистами! – шумел я, прикидываясь будто бы и впрямь поверил, что он комиссар полиции. – У вас же времени не остается ловить настоящих преступников!
– Не болтай о том, чего не знаешь! – гудел самозванец. – Я всегда говорю моим ребятами: не трогайте кэбби, если он накрутит пару лишних долларов, как ты сейчас – намылился, небось, тащить меня через Трайборо?! Я тебя сразу раскусил!
– Так вы же сами сказали: «Езжай через Парк», – по-настоящему обиделся я.
– Представляю, какой «концерт» закатил бы ты мне, если бы я велел тебе ехать по мосту Квинсборо, – хмыкнул мой пассажир; тертый, видать, калач. – Да это уж ладно. Но если ты, сукин сын, вздумаешь развозить наркотики, вот тогда мы с Мак-Гвайром[56] живо возьмем тебя за одно место! Ты меня понял?!
