При чтении «Что делать?» возникает впечатление, пока еще смутное, о зарождении раскола в рядах русской социал-демократии. И дело тут не в экономистах. С 1902 года многие из них избрали собственный путь. Главное в том, что среди искровцев идеи Ленина вызывали смутное недовольство. Внешне он оставался защитником марксистской теории и политических акций, проводимых социалистами; это вызывало одобрение со стороны Мартова и Плеханова. Кто же возразит против руководящего принципа «Что делать?»: «Без революционной теории не может быть революционного движения»? Однако большинство коллег Ленина почувствовали, что в марксизме появилось что-то новое.
Для поверхностного читателя брошюра была не более чем организационным документом. Послушайте Крупскую: «Она (статья) предлагала законченный организационный план, в котором каждый мог найти свое место, мог стать винтиком революционной машины… (Статья) призывала к упорной, неустанной работе по строительству фундамента, столь необходимого партии в существовавших тогда условиях; здесь нужны были не слова, а дела». Действительно, педантичный ум Крупской попал в самую точку. Трудность заключалась в том, что каждому предлагали стать винтиком в машине. Кто мог пойти на это? Таким людям, как Мартов и Троцкий, было затруднительно думать о себе как о простых «винтиках» прекрасно отлаженной машины.
В статье Ленин все еще обращается к Плеханову как ученик к учителю. Это, несомненно, сыграло роль в решении Плеханова остаться с Лениным во время последующего раскола между социалистами. Итак, Ленин согласился с известным плехановским определением роли агитатора и пропагандиста. Агитатор распространяет незначительное количество простых идей в массах, в то время как пропагандист объясняет сложные теоретические программы ограниченной аудитории. Это различие, навсегда оставшееся важным для Ленина, ясно продемонстрировало склад его ума. Социалистические лидеры, пишет Ленин, относятся либо к пропагандистам, либо к агитаторам. Можно предположить, что себя он считал исключением, сочетающим оба эти умения.
Организационный план, представленный в «Что делать?», возлагал управление партией на центральный орган (то есть на редакционную коллегию «Искры»), издаваемый за рубежом, а административные функции на Центральный комитет, находящийся в России. Организация в этом случае была строго иерархической, и партия действительно уподоблялась армии, отправляющей свои подразделения по всем направлениям. Центральный орган, состоящий по замыслу Ленина из профессиональных революционеров, должен управлять сетью местных комитетов. Революционер, работающий по десять – одиннадцать часов на рабочем месте, не может в «свободное» от работы время заниматься революцией. Поэтому большая часть активистов, живущих нелегально по поддельным документам, полностью посвятит себя делу революции. Никакая полиция в мире, с неоправданным оптимизмом писал Ленин, не сможет контролировать партию, основанную на подобных принципах.
Что еще? Партия все равно что армия, а если так, то необходим генерал. Кто решит, к каким частям механизма подходят те или иные винтики? Подсознательно Ленин набросал план диктатуры. Можно не сомневаться, что в данный момент это было именно подсознательно. По прошествии ряда лет Мартов упорно утверждал, что никогда не замечал у своего удачливого соперника стремления к власти. Но вся логика «Что делать?» остро нуждается не просто в лидерах, а в лидере, что с точки зрения русской революционной традиции является большой новостью. Декабристы назначили «диктатора», но только на момент восстания. Руководство народническими организациями всегда было коллегиальным. Желябов, обладая определенными способностями, мог бы подчинить товарищей своей воле, но никто не рассматривал его как лидера или единственного человека, обладающего правом руководить. Если в организациях социалистов и имелась традиция назначать руководство, то она всегда была связана с интеллектуальным превосходством. К примеру, Плеханова, как старшего по возрасту и имеющего теоретические труды, выслушивали с большим уважением, чем его менее влиятельных коллег. Ленин предлагал совершенно новый, неожиданный взгляд на партийную структуру: без всяких объяснений людям будут просто приказывать выполнить ту или иную работу, партийные ячейки будет подчиняться центру и отчитываться перед ним. Спустя двадцать лет появится должностное лицо под скучным названием Генеральный секретарь, венчая собой партийную структуру.
Но в 1902—1903 годах еще не просматриваются эти зловещие перспективы, хотя вскоре после II съезда партии Ленина обвинили в скрытых диктаторских амбициях. Действительно, как мог даже самый оптимистично настроенный социалист, в том числе и Ленин, предвидеть момент, когда его партия будет единолично управлять Россией? Работа «Что делать?» рассматривалась не как план по захвату власти, а как способ сохранить и упрочить социал-демократическую партию. Русские социалисты оказались в ужасном положении; угрозы сыпались со всех сторон. Как всегда, непостоянство интеллигенции причиняло серьезные неприятности. Студенты стекались в революционный лагерь социалистов. Люди интеллигентного труда вступали под знамена либерализма и экономизма, зачастую исполняющего роль идеологической декомпрессионной камеры между марксизмом и либерализмом. Хуже всего, что поначалу рабочих организовывала – кто бы вы думали? Правильно, полиция.
Этот оригинальный план зародился в живом мозгу начальника Московского охранного отделения СВ. Зубатова. Он убедил своих начальников, что можно разрушить планы революционеров, играя в их же игры. Бывший радикал являлся не просто циничным манипулятором. Напротив, Зубатов верил в так называемую народническую версию самодержавия. Окажись царь ближе к народу, и рабочие поймут, что не нуждаются в интеллигентах, которые, преследуя собственные цели, вносят разлад в их ряды. Зубатов организовал различные объединения и заставил предпринимателей пойти на уступки членам этих объединений. Поскольку в России даже полицейские союзы не могли обойтись без интеллигенции, Зубатов склонил к сотрудничеству нескольких профессоров и журналистов, которые стали читать лекции, носившие национал-социалистский характер. Царь на стороне своего народа, и работодатель, эксплуатируя рабочих, действует против его желания. Поскольку много индустриальных предприятий принадлежит иностранным владельцам, то, соответственно, много нерусских эксплуататоров.
Успехи Зубатова привели социалистов в панику. На церемонию возложения венков к монументу Александра II ему удалось собрать около пятидесяти тысяч рабочих. Он создал Еврейскую независимую партию, объединив наиболее классово сознательных пролетариев. Как ни странно, но Ленин довольно спокойно относился к деятельности Зубатова. Он предсказал, что зубатовцы случайные люди, зато рабочие извлекут необходимый урок. Так все и случилось; понятно, что изобретательный слуга самодержавия шел впереди своего времени. Скоро он превратился в объект профессиональной зависти; на него начали поступать жалобы со стороны завистливых коллег. Промышленники осаждали Министерство финансов. Это что-то новенькое: стимулировать индустриальный рост России, настраивая рабочих против работодателей, не так ли? Французский посол выразил протест Министерству иностранных дел. Союзническое правительство по долгу службы должно защищать французских капиталистов. Правая пресса стала изображать Зубатова как «еврейского прислужника». Эти нападки плюс несвоевременный «успех» его движения – летом 1903 года полицейские союзы охватила волна забастовок – привели к увольнению Зубатова. Изобретательного полицейского, как настоящего революционера, отправили в административную ссылку. Несмотря на это, он остался горячим сторонником самодержавия и, как и многие другие, искренне верил, что его совет мог бы спасти Россию. В 1917 году, узнав об отречении Николая II, Зубатов покончил жизнь самоубийством.
Но весной 1903 года этот «полицейский социализм» еще представлял опасность. Однако с точки зрения Ленина, это создавало определенные преимущества над экономистами. Не являлись ли объединения Зубатова яркой демонстрацией того, что случается, если вы соглашаетесь со «стихийным» рабочим движением, ограниченными требованиями по улучшению условий труда и увеличению заработной платы? Это все равно что стегать кнутом дохлую лошадь, поскольку экономизм потерпел крах и на горизонте уже вырисовывается новая борьба. Весной Женева отметила новую историческую веху в истории русского социализма: сюда для выработки единства взглядов до открытия II съезда РСДРП, который должен был состояться летом, съехались делегаты съезда.
Этот очаровательный швейцарский город Ленин называл не иначе как «проклятая Женева». В то время его раздражение было вполне обоснованно: он совсем недавно оправился от болезни и уже был вынужден расходовать свои силы на бесконечные консультации, «лоббирование» и тому подобное с товарищами, живущими в Женеве и прибывающими из России. С бытовой точки зрения Ульяновы устроились в Женеве намного лучше, чем в Лондоне. Они занимали небольшой, но удобный дом. Приехавшая к ним мать Крупской освободила дочь от тяжелой домашней работы. В этом отношении Надежда ничем не отличалась от любой буржуазной домохозяйки. Она говорила, что не хочет занимать голову домашними хлопотами. Одним словом, ей нужны были слуги. Ульяновы жили намного обеспеченнее, чем большинство русских беженцев, которым приходилось зарабатывать на жизнь, работая официантами, грузчиками, водителями.
