— Значит, вы снова все приехали?
У меня потемнело перед глазами. Я поняла, что эта женщина меня узнала.
Миссис Линкрофт представила меня.
— Это миссис Верлейн. Она преподает музыку нашим девочкам.
— Ах, так… — протянула удивленно миссис Бэри. — Ну надо же. А я могла бы поклясться… Мне показалось, что вы одна из тех… Которые были здесь не так давно. Часто заходили то за тем, то за другим.
— Миссис Бэри имеет в виду археологов, которые занимались раскопками римского поселения, — пояснила Элис.
— Верно, — сказала миссис Бэри. — Вы просто вылитая копия одной из них. Она не часто сюда приходила. Была, может, раз или два… Но у меня хорошая память на лица. Вот я и решила: ага, они вернулись. Приятная неожиданность. Хотя, может, и не для всех.
Тут она вынула маленький коричневый пакетик, чтобы сложить туда мои нитки, при этом бормоча про себя: «Ну, надо же… А я было подумала… Ну, могла бы просто поклясться, что одна из тех».
Она взяла у меня деньги и протянула сдачу.
— А знаете, я была бы не против, если бы они вернулись, — сказала она. — Некоторым это бы не понравилось, я знаю, им не нравилось, что тут копают, а для магазина так очень хорошо, что они жили здесь. В общем, кому как… Непонятно только, куда исчезла одна из них. Мы до сих пор не знаем, что с ней сталось. Может, что-то и было в газетах, да я пропустила. Хотя, если бы это было убийство…
Ее бархатистые карие глаза проводили меня до двери. Скорей всего она пыталась хорошенько припомнить тот день, когда Роума пришла к ней в магазин с какой-то молодой женщиной.
Я была поражена тем, что миссис Бэри смогла узнать меня. Трудно представить, как бы восприняли в Лоувет Стейси известие, что я сестра Роумы. В лучшем случае они решили бы, что я хитрая и неискренняя женщина. Единственное, что могло бы меня извинить — это возникшее у меня опасение, что исчезновение Роумы каким-то образом связано с этим домом и его обитателями. Но это объяснение вряд ли бы пришлось им по душе.
Возможно, лучше всего признаться сейчас. И первый, кому я решила сделать признание, был Нейпьер.
Мне хотелось побыть одной, чтобы обдумать свое положение. И ничего лучшего, чем верховая прогулка, нельзя было бы для этого придумать.
Я вошла в конюшню. Оседлав лошадь, я уже собиралась выехать, как вдруг появился Нейпьер. Спешившись, он бросил свою сумку на пол. Она с клацаньем грохнулась наземь. Я с некоторым удивлением посмотрела на нее, и Нейпьер объяснил:
— Там лопата и садовые инструменты.
— Вы работали?
— Вас это удивляет? Я многое умею. В свое время мне приходилось делать самую разнообразную работу.
— Понятно, — ответила я.
— И всем своим видом добавляете: «Но мне это абсолютно безразлично». А я так бы хотел, чтобы мои дела были вам небезразличны.
— Очень странно слышать это от вас, — сказала я сухо.
— Однако вы прекрасно знаете, почему я этого хочу. Я стремлюсь добиться вашего одобрения, поэтому мне важно, чтобы вы знали, чем я занимался.
— В этом нет необходимости, и мне жаль, если я дала вам повод думать, будто мне это интересно.
— Нет, вы все-таки дали мне такой повод, не отрицайте, и вот почему вы приобрели столь сильное на меня влияние. Есть одна вещь, которую я не могу от вас вынести, это — безразличие. А теперь сообщу неожиданную для вас новость. Я сейчас был у Брэнкепов и помог им с садом. А?! Вас это поразило?
— Вы… вы проявили к ним похвальное участие.
Нейпьер поклонился.
— Как приятно ощущать одобрительную теплоту в вашем голосе.
— Но вы могли просто послать к нему одного из ваших садовников.
— Да, мог. Но решил сделать это сам.
— Ваши арендаторы будут весьма удивлены таким поведением их хозяина.
— Ну, я поступил так только один раз и только с одним арендатором… и сделал я это не как хозяин поместья.
Нейпьер снова вскочил в седло.
— Не могу упустить возможность покататься вместе с вами. Поэтому я тоже еду.
— У меня только час для прогулки.
Нейпьер снова рассмеялся, и мне ничего не оставалось, как направить лошадь из конюшни.
Когда мы ехали шагом по узкой аллее, он вдруг серьезно сказал:
— Так вот вернемся к этим Брэнкепам. Я мог бы послать к ним своего садовника, но старый Брэнкеп не захотел этого. Есть тут у нас некоторые недоброжелатели. Себя они считают очень добропорядочными. К примеру, жена нашего настоятеля. Она свято верит в справедливость, и неважно, как плохо может быть от этого людям. Она бы обязательно сказала, что, если старик Брэнкеп не в состоянии следить за садом, то должен переехать в другой дом, без сада. Но ведь он прожил в своем домике всю свою жизнь.
— Понятно.
— Теперь вы повысили обо мне свое мнение?
— Конечно.
Нейпьер насмешливо посмотрел на меня.
— А, может быть, я это сделал вовсе не ради старого Брэнкепа, а только для того, чтобы получить ваше одобрение?
— Уверена, что это не так.
— Вы не знаете меня. Мной руководят низменные интересы. Мои поступки неискренни. Вы должны меня остерегаться.
— Очень похоже на правду.
— Я так рад, что вы это понимаете, потому что именно этим я больше всего могу заинтересовать вас.
Ясно, к чему он клонит. Однако нужно дать ему понять, что он ошибается, если рассчитывает запугать меня. Я не собираюсь бежать отсюда только из-за того, что хозяин дома… Хотя нет, он не совсем хозяин, пока жив сэр Уилльям, так вот, я не собираюсь бежать из-за того, что он проявляет ко мне усиленное внимание. Я докажу ему, что ничего у него со мной не получится, ему не удастся выжить меня отсюда. Впервые мне пришла тогда в голову мысль, что ему, возможно, хочется, чтобы я уехала.
Когда мы оказались в поле, Нейпьер пустил свою лошадь галопом. Я последовала за ним. Когда он, наконец, замедлил бег, я была почти вровень с ним.
Мы остановились. Вдалеке возвышался Дуврский замок. Его серая неприступная громада охраняла, как и сотни лет назад, белые скалы побережья. Добрис — так называла это место Роума — был воротами в Англию. Там еще сохранились остатки древнего маяка, который стоял на скале Дьявольский Обрыв. Он был построен из песчаника, кирпича и известкового раствора, изготовленного римлянами. Маяк смог выстоять перед непогодой и бурными событиями истории почти два тысячелетия. На запад от него находилось поселение, известное под названием «Лагерь Цезаря». Отсюда его видно не было, но я помнила, как Роума водила меня вдоль побережья и с воодушевлением показывала руины римских сооружений.
Мысли Нейпьера были, очевидно, связаны отнюдь не с римлянами, так как, повернувшись ко мне, он сказал:
— Давайте поговорим откровенно.
— Смотря о чем, — ответила я.
— Разве откровенность не всегда желательна?
