едва дара речи не лишился от страха, когда два дюжих молодца бережно подхватили его под белые руки и подвели к специально установленной посреди поселения скамье. Он не проронил ни звука, когда связывали заведенные под скамью руки и притягивали к скамье ноги. Молодой кулугур лишь жалобно всхлипнул, когда на спине задрали рубаху и стянули до колен портки.
– Агафон, начинай.
Из собравшейся на дивное зрелище толпы вышел крепкий мужичок, который, подчиняясь воле старца и его кивку, взял поданную кем-то плеть и, замахнувшись, резко опустил ее на спину парня.
Как только хлыст оставил на спине кроваво-красный след, Тимоха засучил ногами и дико завыл. После второго удара он закачал головой, оскалил зубы и пронзительно завопил:
– Отец, отец, смилуйся. Ты не знашь…
– Што я не ведаю? – спросил Гавриил.
Тимоха повернул бледное лицо в его сторону, посмотрел на него полными слез глазами и закричал:
– Энта гадина хотела меня зарезать! За Никифора свово сгинувшего! Она, дура, вбила в свою бабью башку, што он энто из-за меня на озере погиб!
Гавриил повернулся к Тимохе спиной и нахмурился. Его чистая душа не выносила лжи. Но правда так и не прозвучала из уст его порочного сына.
Агафон, как ястреб, зорко следил за выражением лица старца. Увидев, как Гавриил, тяжело вздохнув, кивнул ему, замахнулся плетью и продолжил порку. Распростертое на скамье тело Тимохи завертелось, точно коловорот.
– Ох, батько, – завыл негодяй, – девка энта и Никифор ейный – воры! Настоящие воры, разбойники! Хто знат, скоко добра оне у себя в Яицке стащили, за што их и изгнали с посрамлением казаки, як собак блудных! Сущие разбойники, тати! А-а-а-а… Змеюк ты обогрел на груди, разум утеряв. Маманьку об том обспроси, она-то знат…
Кровь бросилась в лицо старца. Он крикнул:
– Как ты, собака, осмеливашся мне сею ерись горланить? Отчево ж ты мне ране об том не сказывал?
– Не смел я, не убедившись, невинных оболгать, – рыдая от нестерпимой боли, причитал Тимоха. – Все приглядывался к ворогам бездомным.
Лишь после того, как двадцатый кровавый след отпечатался на спине парня, Гавриил поднял вверх правую руку. И как только возбуждение в толпе улеглось, громко крикнул:
– Эй, люди, отнесите энтово негодяя и грешника в мою землянку, – затем он обратился к Марье, на лице которой мелькнула злобная усмешка. – Правда ль все энто?
– Все, до последнего слова! – не моргнув, солгала женщина и, не испугавшись Божьего гнева, перекрестилась.
– Убирайся отсюдова, жаба! – удар хлыста был ей наградой.
Щеки Марьи запылали от гнева, но ничего она не могла сказать своему разгневанному супругу. А еще она понимала, что взяла тяжкий грех на душу, солгав прилюдно ради своего чада, единственного, но, как сам ад, порочного. Она чувствовала себя виноватой в отношении Нюры, которую любила как дочь, но пошла наперекор совести, поддержав чудовищную ложь сына, в котором души не чаяла.
В землянке Марья упала на колени перед корчившимся от боли сыном, обняла его голову и, прижав к груди, горько зарыдала. В этот момент она ненавидела мужа-душегуба, сгинувшего Никифора и Нюру! Девушку за то, что она не отвергла лживые обвинения ее сына, чем подвергла его прилюдной порке, что являлось несмываемым пятном на всей дальнейшей жизни наказанного.
Нюра наблюдала за поркой негодяя с внутренним торжеством. Она была рада, что Гавриил остался глух к навету жены и сына и вынес, вопреки всем ожиданиям, справедливое решение. Она знала, что праведный старец не покривит душой против истины. Но кому он поверит? Ей или бессовестно лгавшим прилюдно жене и сыну?
«Был бы рядом Никифор, он бы сумел защитить меня». Борясь с рыданиями, девушка поспешила вниз к реке, чтобы побыть в одиночестве и помолиться о грешной душе казака. Она надеялась, что ее молитва как-то послужит Никифору на Страшном суде и хоть немного смоет с рук его кровь брата.
Гавриил покинул место наказания сына мрачнее тучи. Старец был сильно раздосадован: недостойное поведение сына заставило его прибегнуть к суровой мере и наказать лгуна и богоотступника. Раньше он относился к неприемлемым выходкам чада как к ребячеству, которое с возрастом пройдет. Но низость души Тимофея и все больше проявляющаяся трусость заставили Гавриила наконец-то серьезно задуматься над будущим отрока, чья душа, как старец уже не сомневался, попала в нечистые руки сатаны. Нечистый овладел ею, да так крепко, что под влияние Тимофея уже попала его мать. Сегодня все явились свидетелями падения Марьи.
Настроение Гавриила было вконец испорчено. Он пошагал к своей землянке, сгорая от нетерпения вывести на путь истинный Марью и побеседовать по душам с побратавшимся с сатаной чадом, дабы выяснить, насколько прочно душа его отделилась от Бога и погрязла в лапах нечистого. Старец мрачно хмурил брови, на глазах дрожали слезы. Один со своей седой головой и своим благородным сердцем, которое так взволновала нечестность близких людей. Да и теперь оно бьется все чаще, стучит все громче. Что-то будет. Время ползет медленно, как червь. Все тихо, лишь…
От огораживающего поселение частокола послышались шум и крики. Взявшийся было за дверь землянки Гавриил остановился и замер. Бранясь и размахивая руками, к нему шли несколько мужиков с красными от волнения лицами. Они подвели к нему связанного Федора Губина и поставили его перед старцем на колени.
– Че учудил ешо ты, раб божий? – Гавриил нахмурился и положил тяжелую руку на плечо Федора.
– Отец! Отец… – Губин стоял бледный, дрожащий, с выражением отчаяния на лице и с блестящими, как от лихорадки, глазами.
– Бога ради, да што случилось тако?
– Напали на мя нынче ночью, – выдохнул Федор. – В самый раз под утречко.
Не ожидавший такого поворота дел. Гавриил сел прямо на землю и встряхнул головой. Это помогло ему переключиться от тягостных мыслей о сыне и сосредоточиться на новости, которая вряд ли приятна, судя по плачевному виду Губина.
– Энто хто тя обвязал путами? – спросил старец, заранее напрягаясь в ожидании бестолкового ответа.
– Да он, степняк треклятый, – плаксиво прогундел мужик.
– И што ж ты не подал сигнал? Не пробудил нас ото сна?
– Дык он мя чем-то по башке оховячил.
– И энто сотворил он один?
Ничего не говоря, Федор лишь закивал.
– Ослободи ево, – распорядился Гавриил и внимательно посмотрел в глаза Губина. – А ты не дрых, часом, в карауле, рискуя жизнями нашими?
– Был грех, вздремнул. – Федор опустил голову и добавил: – Сон сморил, отец, как сам не чаю.
Гавриил прищурил глаза и некоторое время наблюдал, как провинившийся мужик растирает онемевшие запястья. Но за сон в карауле он все же
