Отсюда он вместе с Сиррой вышел на воздух. Между тем уже настал поздний вечер, и везде царствовал мрак.
Шейх-уль-Ислам пошел, погруженный в думы, к карете, стоявшей по другую сторону развалин. Он сел в экипаж рядом с Черным гномом, захлопнул дверцы кареты и только тогда отдал кучеру приказание ехать к Рашиду-эфенди.
Конак этого знатного, но почти обедневшего вследствие склонности к мотовству человека был, очевидно, известен кучеру.
Рашид-эфенди был чиновником министерства внутренних дел и имел одно желание — любым способом как можно скорее стать пашой или визирем, чтобы иметь возможность разом поправить свои дела и начать богатую и роскошную жизнь.
Рашид был слепо предан Шейху-уль-Исламу, которому он был обязан своим положением. Он и теперь вел роскошную жизнь и имел в своем распоряжении маленький дворец, роскошнее и изящнее которого трудно было и желать. Он надеялся уплатить свои долги, как только, сделавшись визирем или муширом, будет располагать большими средствами, а пока брал в долг все новые суммы и всегда находил людей, которые охотно ссужали его деньгами без всякого ограничения. Он принадлежал к тем натурам, которые проводят всю жизнь в развлечениях, и таких людей в Константинополе очень много, так называемые знатные круги переполнены ими.
Скоро карета остановилась перед домом Рашида в Скутари.
Мансур-эфенди приказал Черному гному не выходить из кареты, а ждать его возвращения и хранить глубокое молчание. Затем он вышел из экипажа и вошел в дом.
Рашид недавно вернулся со службы, кончил обедать и курил сигару, прихлебывая горячий черный кофе из своей богато разрисованной чашки.
Когда слуга доложил ему о Шейхе-уль-Исламе, он бросил сигару и поспешил навстречу своему могущественному покровителю, чтобы проводить его в гостиную.
Мансур-эфенди был по обыкновению спокоен и непроницаем. Оставшись наедине с Рашидом, он сел на подушку.
— Ты недавно просил моего покровительства для одного бедного софта[11], — начал он, — сообщи мне некоторые сведения о нем.
— Ты и об этом помнишь, мой высокий и мудрый Мансур-эфенди! — восхвалял его Рашид. — Ты ничего не забываешь, ничто не ускользает из твоей памяти. Дозволь мне удивляться тебе и выражать мое благоговение.
— Кончай свои похвалы, — прервал его Шейх-уль-Ислам, — как зовут софта?
— Его зовут Ибам, могущественный и мудрый Мансур-эфенди! Ибам живет в доме своей матери, недавно умершей. Пока она была жива, он был зажиточен, теперь же, когда он должен хозяйничать сам, он стал беден, так как не знал цену денег и не обращал на них внимания. Оп живет в мире фантазий, и я боюсь за его будущее.
— Чем же бредит этот софт?
— Всем сверхъестественным.
— Сколько ему лет?
— Лет тридцать, но он выглядит пятидесятилетним.
— А где он живет?
— На Садовой улице, рядом с большим минаретом, мой мудрый и могущественный Мансур-эфенди.
— Ты не знаешь, почему он не занимает более высокое положение?
— Он и не стремится к этому! Он просто учится к мечтает.
— Он один живет в доме?
— Совершенно один.
— Велик ли его дом?
— В два этажа: внизу живет Ибам, наверху жила его мать.
— Общается ли он с другими софтами?
— Нет, он вообще избегает общества и живет совершенно уединенно.
— Значит, это именно тот человек, какой мне нужен, — внезапно сказал Шейх-уль-Ислам и встал.
— Смею ли узнать, в чем дело?
— Ибам через несколько дней станет знаменитым человеком, его будут посещать самые знатные лица, — отвечал Мансур-эфенди, — в его доме появится чудо.
— Чудо?
— Конечно! Чудо и знамение!
— Какое оно? Прости мне мое любопытство.
— Это ожившая из мертвых девушка, обладающая даром пророчества, которой являются чудесные видения, так что я мог бы назвать ее пророчицей!
— Пророчицей?
— Она будет находиться в доме Ибама!
— Должно ли это остаться тайной?
— Нет! Чудо могут увидеть все! Расскажи об этом и в серале, если хочешь!
— Султанша Валиде наверняка заинтересуется чудом, может ли мушир Изет донести ей об этом?
— Отчего же нет, ведь пророчицу могут посетить все! Только не упоминай при этом моего имени!
— Признаешь ли ты ее в самом деле пророчицей, мой мудрый и могущественный Мансур-эфенди?
— Пока еще нет, но в скором времени это случится, — закончил Мансур-эфенди разговор и простился с Рашидом, проводившим его до выхода.
Шейх-уль-Ислам снова сел в карету, приказал кучеру ехать на Садовую улицу и остановиться около большого минарета. Карета покатилась и вскоре остановилась у назначенного места.
Мансур-эфенди вышел и приказал кучеру ожидать его здесь, затем вывел Сирру из кареты и исчез с нею среди кустов и деревьев, окружавших минарет. Он довел Сирру, глаза которой все еще были плотно завязаны, до большого, слишком роскошного для предместья Скутари пестро раскрашенного дома, в котором, в большой комнате внизу, софт Ибам сидел с настольной лампой у рабочего стола и прилежно занимался вычислением математических формул. Возле него лежали открытые книги по астрономии, а сбоку стояли реторты, до половины заполненные всевозможными эссенциями, колбы странной формы и многие другие предметы, назначение которых для несведущего было непонятно.
Софт Ибам был так погружен в свое занятие, что был глух и слеп ко всему остальному. Дверь его дома была еще не заперта, хотя уже приближалась полночь. Его бледное лицо с большими беспокойными темными глазами, редкие, местами уже поседевшие волосы, длинная борода — все это подтверждало не только усердие, с которым он занимался своими математическими вычислениями, но и справедливость слов Рашида, недавно намекнувшего, что в будущем ему грозит сумасшествие. Но он был еще в полном рассудке, если не считать его веры в сверхъестественные явления и его беспокойного стремления во что бы то ни стало постичь непостижимое.
Мансур с минуту смотрел с безлюдной улицы в окно на мудрствующего софта, и довольная улыбка скользнула по его мрачному лицу. Этот софт был именно тем человеком, который был нужен для исполнения планов Шейха-уль-Ислама — из него можно было сделать фанатика, готового пожертвовать жизнью ради своего дела.
Мансур-эфенди тихо приказал Черному гному не поднимать шума, и поднял Сирру на руки. Она позволяла делать с собой все.
Он вошел в дом с задней стороны. Комната, в которую он вошел, была освещена маленькой лампой, из нее лестница вела на второй этаж. Мансур тихо поднялся по ней и наверху опустил Сирру.
Тут, наверху, в коридоре, широком и длинном, находилось много дверей. Мансур отворил одну из них.
Она вела в большой женский покой, выходивший во двор дома. Он был снабжен хорошо сохранившимися диванами и столом, на полу был дорогой ковер, другой ковер разделял покой на две части. В этот покой ввел Мансур Черного гнома, снял с нее повязку и тихо отдал ей какие-то приказания. Затем он оставил комнату и неслышно спустился по лестнице.
Не будучи никем замечен, он вышел из дома и вернулся к своей карете, поджидавшей его на другой стороне улицы у минарета. Приказав кучеру подъехать к дому софта Ибама и остановиться там, он сел в экипаж и доехал до дверей дома, в котором только что был. Тут он вышел из кареты и велел кучеру дожидаться. Войдя в дом, он направился к дверям той комнаты внизу, где занимался софт, и постучал.
Дверь тотчас была отворена. Бледный софт Ибам, одетый в широкий рваный кафтан, стоял перед Мансуром-эфенди. Он пристально смотрел на гостя своими большими черными глазами.
— Знаешь ли ты меня? — спросил Мансур, входя к нему в комнату.
Ибам, по-видимому, сильно испугался.
— Ты — Шейх-уль-Ислам, мудрый и великий Баба-Мансур, — произнес он глубоким, глухим голосом. — Какая милость и честь пали на долю простого софта?
— Ты посылал за мной, софт, — сказал Мансур все еще изумленному Ибаму.
— Я?! Мудрый и могущественный Баба-Мансур! Как мог я дерзнуть на это?
— Нарочный, посланный от тебя час назад, явился ко мне!
— Нарочный? — спросил Ибам, дрожа и побледнев еще больше. — Он приходил к тебе?
— Он принес мне известие, что в твоем доме случилось чудо!
— Чудо в моем доме?
— Так сообщил мне нарочный!
— Велик Аллах, мудрый и могущественный Баба-Мансур, — воскликнул софт, — дух, которого я вызываю, повиновался! Вот победа моего учения! Но не к тебе вызывал я его, а к себе! Прости мне мой дерзкий поступок! Это и есть чудо, о котором ты говоришь!
— Ошибаешься, софт! Твой нарочный сказал мне, будто чудо находится в одном из верхних покоев твоего дома, и мне хотелось бы взглянуть на него!
Ибам снова устремил на Мансура-эфенди свой страшный, как у мертвеца, взгляд.
