Читаем без скачивания Сокол Ясный - Елизавета Дворецкая

На воздухе Младине стало легче. Теперь она дышала полной грудью, ощущая невероятную силу – казалось, каждая ветка в лесу вливала свою кровь в ее жилы. И в то же время непонятное чувство заставляло ее с тоской поднимать глаза к небесам, сердце сжималось от печали. Он уснул… И теперь будет спать до самой весны, до Ладиного дня. Она молода, сильна и прекрасна, но он этого не увидит… Душу заливала горечь разлуки, сожаление о том, что летом, пока он был рядом, она так мало думала о нем. А Хорт вдруг встал перед глазами как живой; Младина невольно поднялась, огляделась, будто услышала зов. Ждать было больше невозможно; сказали бы ей сейчас, указывая на присыпанный снегом лес: «Иди, он в той стороне», – она встала бы и пошла, не спрашивая даже, долго ли придется идти.

Однако и сон Перуна означал великое благо для Всемирья. Еще раз повернулось колесо кологода, готовясь к обновлению. И Младина тем сильнее ощущала свое родство с миром, который сейчас кутался в белую рубаху умирающего, дабы вскоре вновь оказаться в белых пеленах новорожденного, что сама переживала нечто очень похожее.

– Сидеть нечего, надо за дело приниматься, – сказала ей Угляна вечером того же дня, когда Путим и Бебреница как пришли, так и ушли вдвоем. – Ты ведь ко мне вселилась учиться не избу мести. Раз привели тебя, значит, пора.

Младина больше не спрашивала, кто эти, которые «привели» и о которых Угляна упоминала так уклончиво. Начала привыкать.

– У тебя есть чур-вещун, – начала рассказывать Угляна, усевшись напротив. – Оно по всему видно. Раз вилы с тобой говорят, то без чура тут никак обойтись не могло.

– Но у всех есть…

– Тут о другом речь. Чуром-вещуном зовут навя, который тебя избрал и желает тебе помогать и наставлять. Без такого помощника волхву в Навьем мире делать нечего. И не мы их находим, а они нас находят. Бывает, дитя еще не родилось, а чур-вещун его из Нави уже высмотрел. Иные рано сказываться начинают: ребенку три года всего, а с ним уже говорит кто-то, и он говорит с кем-то, кого больше не видит никто… И у тебя такой есть, только ты его еще не знаешь. А пора познакомиться!

У Младины забилось сердце. Познакомиться… увидеть и услышать дух, голос давно умершего предка, пожелавшего помогать ей.

– Зверя-мать свою ты уже знаешь, – продолжала Угляна, и Младине не составило труда догадаться, что ведунья говорит о белой волчице. – Пора и с чуром повидаться. Завтра с утра ничего не ешь и не разговаривай больше со мной сегодня. Что будет нужно, я тебе сама все объясню.

Следующим вечером выяснилось, что для свидания с чуром-вещуном нужно прежде всего закрыть глаза. Угляна разожгла в очаге костерок из можжевеловых ветвей – дым от можжевельника привлекает навей и игрецов. Потом расстелила на полу возле печи серое шерстяное одеяльце, на него простынку из тонкого беленого льна и велела Младине сесть.

– В этом тебя принесли, – обронила она.

И Младина поняла, что шестнадцать лет назад ее, неразумного новорожденного младенца, Волчья Мать принесла сюда именно в этой пеленке и одеяльце. Угляна сохранила их; после многолетнего лежания в укладке они источали полынный запах. А она, Младина, вновь вошла в свои детские пелены, чтобы заново родиться уже волхвой.

– Косу распусти, – велела Угляна.

Младина расплела косу и тщательно расчесала волосы. Когда она сидела на полу, они укрывали ее почти целиком, еще волнистые после плетения. Наверное, сейчас она похожа на кикимору, одетую только в украденную сорочку и свои волосы, подумала Младина и едва удержалась, чтобы не рассмеяться. От голода и молчания в течение суток она уже пришла в странноватое состояние, будто душа готова от легчайшего дуновения вылететь из тела – неведомо куда. Тем временем Угляна поставила перед ней широкую глиняную чашу, которую употребляла для гадания, и налила туда воды. Потом платком завязала Младине глаза и бросила на колени что-то мягкое:

– Вот этим голову накрой.

Младина пощупала – под пальцами был длинный ворс волчьего меха, его толстые шерстинки. Пробрала сильная дрожь. Ведь Угляна говорила, что кроме пеленок она была завернута в кусок волчьей шкуры! Кусок был длиной в пару локтей – как раз младенца завернуть. Это он, тот самый… Сбросив эту шкурку шестнадцать лет назад, она из волчонка стала ребенком, дочерью Заломичей. И вот шкурка вернулась, чтобы она, надев ее, сама вернулась в свой истинный род. Уже отгороженная от обычного мира, с этим обрывком шкуры на коленях, Младина ощутила, как проваливается сквозь толщу времени на шестнадцать лет назад – когда она еще неосознанно помнила лицо, руки, голос, запах своей матери… своей родной матери…

– Опусти руку и води по воде кругами, – доносился до нее приглушенный голос ведуньи. – И следи за рукой, будто идешь за ней, понимаешь?

Младина молча кивнула: ей было отлично понятно, как можно следить за рукой, если даже глаза у тебя завязаны и крепко закрыты.

– Духи дивии, духи навии! – заговорил едва узнаваемый голос Угляны, долетавший в ее темноту из неведомых далей. – Собирайтеся, снаряжайтеся, со всех сторон ко мне солетайтеся! С ветра буйного, с листа желтого, с леса стоячего, с облака ходячего! С медведя черного, с волка серого, с сокола сизого, с лебедя белого! Мать-Земля, расступись! Чур-вещун, появись!

Каждое слово гулко отдавалось где-то внутри, и Младина дрожала все сильнее. Но не от страха; казалось, голос Угляны был ветром, качающим березку, а душа Младины – золотым легким листом, который вот-вот оторвет и умчит на край света. Грудь разрывалась под напором томительного чувства, будто скорлупа, из которой выходит птенец; было тяжело и легко сразу, ее ощущения колебались между тяжестью оставляемого тела и легкостью души, уже почти освобожденной. С завязанными глазами, с куском волчьей шкуры на голове, унесшей ее сразу далеко от избушки, она не переставая чертила пальцами круги по воде, и у нее было чувство, будто она одновременно и рисует дорогу, и идет по ней. Сперва холодная, вода становилась все теплее; во тьме перед глазами плыли огненные пятна, как будто уже мерцала где-то поблизости Огненная река… Это не вода в чаше, это сама Забыть-река, пронизывающая Всемирье, несет ее в своих туманных волнах.

Она парила в той уже знакомой бездне, чья тьма не мешала ей быть прозрачной, проницаемой для взора. Казалось, она летит, вокруг мелькали то облака, то поля, то леса, то реки, но все сменялось так быстро, что она ничего не успевала рассмотреть. Рядом с ней кто-то был; она иногда мельком видела бегущую рядом черную кошку и понимала, что это Угляна. На тропах Нави та навсегда сохранила тот облик, которым ее когда-то насильно наделил колдун Паморок. При помощи младшей из вещих вил ей удалось сбросить чары, но черная кошачья шкурка у нее осталась, и Угляна именно ею накрывала голову, отправляясь в Навь уже по собственному желанию. Внутри кошки Младина видела мерцающий огонек – ведогон, уже ей знакомый.

А потом в темноте появилось светлое пятно. Оно никуда не мчалось, а ждало ее и увеличивалось по мере приближения. Вскоре стало видно, что этот продолговатый блик – белая женщина с длинным покрывалом на голове. Младина сразу ее узнала: эта самая женщина приходила в дом на Осенние Деды и ответила на ее поклон. Значит, это она и есть, ее чур-вещун! В ее груди тоже сиял ведогон, но такой мощный и яркий, что женщина будто носила в себе настоящее солнце; лучи его пронизывали тело и растекались вокруг.

– Здравствуй! – Младина прекратила полет и поклонилась ей. – Кто ты и из какого мира?

– Здравствуй, дочка моя! – Женщина улыбнулась. – Наконец-то я тебя дождалась.

– Ты… моя мать? – Младина испугалась. Ведь если ее мать – в мире навий, значит…

– Нет! – Женщина рассмеялась. – В Яви я с последний раз побывала как мать твоего отца. И это было уже в восьмой раз, как я живыми ногами сыру землю топтала.

У Младины загудело в голове. Вот теперь она осознала, что перед ней не человек, пусть даже и умерший, а некая сущность, что не умирает, а лишь уходит в Навий мир и возвращается вновь в своих потомках. И с каждым возвращением становится все сильнее и сильнее. Не даром же она сияет в окружающей тьме, как полная луна среди ночного неба!

– Как твое имя? – едва выговорила Младина. Угляна крепко натвердила ей, что этот вопрос надо обязательно задать тому, кто повстречается.

– Мое имя – Семилада. И многие роды знатные меня своей праматерью почитают. Род мой идет от самого начала времен. Жил тогда могучий витязь, и имя ему было Дунай. Однажды был он на лову и заснул, усталый, на берегу озера среди леса. А проснувшись, увидел, что в озере плещутся три прекрасные девы, а берег весь усеян белым лебединым пером…

Младина слушала, глядя в яркий огонь, что горел в груди белой женщины. Она не раз слышала подобные сказы о витязе и лебединых девах-вилах; иной раз говорили, что это случилось в древние времена за тридевять земель, а иные могли даже указать, из какого рода был парень, с которым это приключилось, назвать поименно, чей он был сын и внук. Иной раз говорили, что-де он и сейчас живет, да имя не скажу… И в то же время рассказ женщины она слушала с глубочайшим волнением: это был тот, самый первый случай встречи витязя с небесной девой, воспоминания о котором потом разлетелись по миру бессчетными блестящими осколками, чтобы каждый на своем месте заиграл жаркими цветными огнями.