злится. Запирает меня в каюте и лишает еды и воды. Его нет уже сутки. Или двое? И вот теперь шторм. Я ужасно хочу пить и есть. Наверное, больше пить. Падаю в забытье, сплю, вижу дочь, плачу, теряя драгоценную влагу. Здесь темно, света почему-то тоже нет. Что-то с яхтой? Мне кажется, кто-то кричит. Может, его смыло за борт?
Тогда я умру тут от обезвоживания. Не увижу, как моя девочка пойдет в школу. Влюбится. Наломает дров… И будет расти так, чтобы ничем не походить на меня, ведь я не лучший пример для подражания.
Яхту снова трясет, и я снова кричу. Вскрикиваю, вернее. Или это просто хрип? Не знаю. Меня бьет дрожь, сил нет. Я не реагирую даже тогда, когда в каюте появляется сквозняк, которого здесь просто не может быть. Кто-то брызгает мне в лицо, я вскакиваю на постели, пытаясь оглядеться.
Темно.
Сильные руки хватают мою голову и подносят к губам чашку. Вода? Какой-то отвар. Я жадно пью. Даже если это яд, умереть от жажды намного страшнее.
— Надеюсь, ты больше никогда не заговоришь об этом.
Его голос такой же надтреснутый, хриплый, как и мой. Он отбирает чашку, продолжая удерживать меня одной рукой. Я вижу его черный силуэт, но не могу разобрать черт лица.
— Ты — мое отражение, а я отражаю тебя. Я тоже не ел и не пил эти тридцать шесть часов. Ты заставляешь меня делать ужасные вещи, но я не чудовище, ты должна понять.
Я ничего не понимаю, но молчу, опасаясь его реакции. Кажется, он снова перехватил мяч. Он снова ведет. Мне страшно. Плохо. Я хочу домой. Я наигралась. Боже, если ты поможешь мне спастись, я сделаю все, чтобы остепениться. Клянусь.
Мое тело пронзает разрядом, когда его сухие огненные губы касаются моего лица. За это время он ни разу не пытался меня поцеловать. Обнимать — да, хватать за руки, ноги, по-хозяйски со мной обходиться — да, но не целовать. Я стараюсь нащупать в темноте его тело, но свободной рукой он перехватывает пальцы. Заводит руку мне за спину, одним рывком пересаживает так, чтобы я оказалась прижатой к стене. Не разрывает поцелуй.
Теперь я понимаю, что он говорил про тело.
Оно живет своей отдельной от разума жизнью. Оно инстинктивно реагирует на проявление мужской силы рядом с собой, мгновенно готовясь к сближению. Я не отвечаю на поцелуй. Не могу себя пересилить, не могу показать ему, что побеждена. Тогда он кусает нижнюю губу, зло отстраняется. Срывает с меня льняное платье, буквально разрывая его на части. Темно. В моих фантазиях он обязательно видит в темноте и сейчас меня разглядывает. Пожирает глазами мое исхудавшее тело, чуть отросшие волосы, лицо.
Во время терапии мы много говорили о его сексуальных фантазиях. Это нормально. Он никогда не делился тем, что хочет кого-то украсть и запереть на корабле, но делился другим. По телу пробежала дрожь, грудь напряглась, а живот свело судорогой. Губ коснулись. Не рукой.
Я подчиняюсь.
— Это ты виновата, — хрипит он между резкими неровными движениями. — Ты виновата. Я не хотел так, но ты не оставила мне выбора. О… — Он надолго замолкает, сосредотачиваясь на движениях моего языка и губ. А потом продолжает свой монолог, от которого рвет крышу, а реальность распадается на маленькие кусочки. — Ты всегда знала, что закончится именно этим… Вот и рухнули твои маски, моя дорогая Анна. Два месяца… и холодная леди… Ах, черт возьми! — На этот раз он замолкает надолго, удерживая мою голову, чтобы я не сбежала.
А я понимаю, что уже не хочу сбегать. Он унижает меня, в эту минуту унижает, но унижения я не чувствую. В момент, когда он упивается своей властью надо мной, я возвращаю себе контроль.
Физика. Даже сумасшедший мужчина остается мужчиной. А он не сумасшедший.
С глухим рыком он падает рядом со мной на постель. Воздух пронзает терпкий запах его удовольствия, на кожу груди попадает несколько капель. Я молчу.
— Ты принадлежишь мне, — вдруг отчетливо говорит он, — и только мне. Больше никаких сессий и никаких разговоров о старом доме. Когда ты примешь новую жизнь, я дам тебе новый дом.
Я беру простыню и демонстративно вытираю грудь. Хотя по-прежнему темно, мне кажется, что он видит. А потом протягиваю руку, которую он больше не держит. Провожу ею в воздухе. Нахожу его. Плечо. Грудь. Живот, который тут же напрягается… вычерчиваются кубики… Ниже. Он резко замолкает. А я буквально взлетаю на него, наклоняюсь вперед и целую сама. Он хочет, чтобы я принадлежала ему? Глупый. Чтобы владеть кем-то, нужно научиться отдаваться кому-то.
Его горячие руки ложатся мне на бедра. Мужчина замирает. Замираю и я. Чувствую его дыхание, глубокое и мощное. Кажется, даже слышу, как бьется его сердце. Странно. Мне почему-то казалось, что сердца у него нет. Когда он сдавливает мое тело руками и врывается в него без предупреждения, я кричу от резкой вспышки боли (двухмесячное воздержание — это вам не шутки). Он наматывает мои волосы на кулак и заставляет прогнуться в спине. Ничего не говорит.
Мы друг друга не видим.
Значит, ничего нет. Это просто сон.
Очередной эротический кошмар.
Глава седьмая
НАСТОЯЩЕЕ. АДА
— Ты кто?
Ада с трудом оторвалась от документа, который читала с момента, как проводила Кристиана и Жаклин. Прощальный короткий диалог с французом вертелся в голове, и девушке пока не удалось собраться с мыслями, чтобы погрузиться в работу. В Кристиане Бальмоне она разглядела надежду, собственную надежду на изменения, необоснованную и совершенно детскую. Как будто он мог дать ей то, чего всегда недоставало.
Как это глупо — с полувзгляда запасть на мужика, который не просто вдвое старше, но и живет в другом мире, выражаясь как фигурально, так и буквально. Так что последние два часа Ада анализировала сама себя,
