Целостность, кривые зеркала и личный нарратив
Когда пациент приходит в психотерапию, он приносит свою личную историю, которая, как правило, очень фрагментирована и больше «не имеет смысла». В центре этой истории находится внутренняя божественная искра личности – богоданная суть я, которая ищет своего воплощения в этом мире. Часто бывает, что эта искра подлинной жизненности не получает достаточного признания в разнообразном положительном и отрицательном опыте-через-общение, который привносит в жизнь любого человека и радость, и страдание. Следовательно, в личной истории существуют пробелы или «дыры». Эти дыры заполняют «кривые зеркала» – защиты, вступившие в игру, когда страдание, возникшее в моменты непринятия, стало невыносимым и не могло быть пережито сознательно (травма). В эти моменты непринятия интеграция тела и психики нарушается, и ядро я не может воплотиться. Нарушена способность к созданию нарративов, потому что важные части жизненной истории становятся бессознательными. Они не исчезли. Они лишь остаются недоступными для сознательной переработки, пока не появится наблюдатель и аффект не сможет быть заново пережит телесно.
Кроме того, дыры в ландшафте души заполняются ментальными интерпретациями. Частично эти интерпретации происходят из коллективного слоя психики и поэтому стереотипны и карикатурны: с их помощью заполняются пробелы для того, чтобы придать осмысленную форму пережитому опыту. Это лучшее, что может создать ребенок для того, чтобы придать хоть какой-то смысл своим страданиям, однако, как правило, в результате получается искаженная картина, далекая от того что происходило в реальности. Иначе говоря, такая история является безличным, архетипическим сюжетом, а не повествованием, точно передающим личностный смысл произошедшего. У Сандры была именно та история, как у всех детей, чьи спонтанные порывы были отвергнуты миром. Она думала, что «с ней было что-то не так», что в ней скрыты дефект или недостатки, которые неизбежно делали ее жизнь «неудавшейся» и были причиной ее несчастий. Она не знала, что это за дефект, но была убеждена, что это «ее изъян» или «вина».
В главе о «Дите» мы видели, в какой личный Ад может ввергнуть нас такая история. Интерпретации, которые Дит навязывает своим пленникам, лишают их какого-либо желания что-либо менять в их положении. Как великий нигилист «он» безжалостно и неумолимо негативен – великий противник, великий обвинитель. Он держит перед нами кривое зеркало и, чем больше мы смотрим в него, тем больше убеждаемся в том дефекте, который он видит в нас. То, как Дит интерпретирует нашу жизнь, – это архетипическая карикатура на нашу подлинную индивидуальную жизнь, негативная, искаженная и примитивная интерпретация. Но, как правило, мы верим в нее.
Когда начинается психотерапия, терапевт предлагает пациенту новые, альтернативные интерпретации его страданий. Защитная система приходит в замешательство и сопротивляется этим новым формулировкам, но зрелое Эго пациента оказывается заинтересовано в них. Кроме того, внутренний ребенок пациента, который находится под очень мощным внутренним гнетом защитной системы, начинает привязываться к терапевту, а отражение терапевтом объемного видения потенциальной целостности приобретает для пациента все большее значение. Эта новая привязанность восстанавливает более глубокую аффективную связь между бессознательными центрами эмоционального я, укорененного в теле (правое полушарие), и более сознательными «высшими» аспектами мозга, осуществляющими функционирование Эго и процессы осмысления (левое полушарие). Новые, более широкие интерпретации начинают обретать смысл на чувственном уровне.
По мере углубления терапевтического процесса в сновидениях могут начать появляться образы утраченных или осиротевших частей я, которые исчезли в «дырах», появившихся в результате действия защит. Одному пациенту приснилось, что он нашел брошенного голодного щенка под кусками старого утеплителя, когда делал ремонт в доме. Другому пациенту приснилось, что в его пересохшем дворе из-под груды камней внезапно прорвались источники с водой, о существовании которых он и не подозревал. Когда такие утраченные аспекты переживаний я появляются в зоне внимания, «вспоминаются» и воссоединяются с я, то новые интерпретации личной истории также оказываются интегрированными в сознание. По мере того как кривые зеркала трансформируются с помощью горевания и проработки, появляется более целостный, эксплицитный личный нарратив, заменяя собой прежнюю историю – стереотипную, карикатурную, искаженную и имплицитную.
Юнг: восстановление целостности с помощью сновидения
У некоторых авторов «целостность» предстает как довольно абстрактная идея, – всеохватная и в то же время довольно туманная, но у Юнга это понятие означает нечто уникальное, имеющее отношение к психодуховной интеграции. Пожалуй, нет ничего важнее идеи целостности в юнговском понимании человеческой борьбы – нашего пожизненного стремления к целостности – и, возможно, ее пожизненного стремления к нам. Как известно, по Юнгу, целостность является универсальным стремлением или желанием человека осуществить все, что в нем заложено – все его возможности, все аспекты своего я, которые могут быть реализованы или заблокированы в зависимости от того, что предлагает нам наше окружение. Юнг называл индивидуацией развертывание этой потенциальной целостности изнутри: это «сильнейшее, самое неизбежное желание каждого существа, а именно желание реализоваться» (Jung, 1949: par. 289).
Во всех своих трудах Юнг снова и снова уделяет внимание диссоциативности психе. В самой природе психе заложена способность разделяться на части в ответ на сильную тревогу. Эти части (известные как комплексы), стремятся к самовыражению в образах сновидений как частичные личности. В своих предыдущих работах я описал типичную констелляцию таких частичных личностей как систему самосохранения и попытался показать, как она, выполняя защитную функцию, спасает регрессировавшее я во внутреннем мире и разрушает жизнь пациентов, пострадавших от травм в раннем детстве, во внешнем мире (Kalsched, 1995, 1996, 1998). Ярким примером диссоциирующей активности этой системы и ее «цели» является случай Майка, описанный в предыдущей главе.
Если моя интерпретация воздействия этой «системы» на личность является верной, то в психике людей, переживших травму, возникает своего рода вечный «двигатель диссоциации», бесконечно отталкивающий дезинтегрированные части психики друг от друга и тем самым являющийся фактором антицелостности, антиинтеграции в бессознательной психе. Эти защиты действуют автономно и запускаются страхом приближения к болезненным аффектам, угрожающим душе уничтожением, по сути, страхом «катастрофы, которая уже произошла» (Winnicott, 1974).
Однако это не единственная «сила», действующая в психе. Еще одна тенденция, сопоставимая по силе или даже сильнее упомянутой выше, – стремление к интеграции и целостности. И если Юнг прав, в нас есть «тоска» по этой целостности, инстинктивное стремление к ней. Юнг полностью согласился бы с Самуилом Кольриджем, который однажды посетовал, что многие люди не замечают «ничего, кроме частей», для них вселенная является лишь «массой мелочей». У самого Кольриджа душа «болела и жаждала созерцать и знать нечто большее – единое и неделимое… нечто Великое и Целое» (см.: McGilchrist, 2009).
Как мы можем понять эту тоску по «Великому и Целому»? Здесь, я думаю, мы подошли к вопросу, на который не может быть исчерпывающего ответа, – к тайне в самом центре работы глубинных психотерапевтов. Юнг понимал под целостностью нечто «большее», чем собирание личностью воедино всех своих дифференцированных частей и их интеграцию новым способом. Несомненно, это тоже цель, заслуживающая всякого внимания, к которой мы стремимся в течение многих лет анализа, особенно если у пациента есть травматическая история. Однако тайну спасения Юнга, когда он оказался в сложной внутренней ситуации, нельзя свести к одной лишь борьбе за дифференциацию и интеграцию частей я, за осознание своих отщепленных фрагментов. В своем переживании целостности он нашел нечто большее, чем просто сумму частей.
Полная реализация этого «большего» пришла к нему из невероятного источника – непосредственно из хаоса бессознательного. В этом хаосе он обнаружил скрытый порядок и определенный центр, который каким-то образом «видел» его более точно, чем то, как он отражался в кривых зеркалах своих коллег по психоаналитическому движению. Этот «образ» вернул ему глубинное доверие себе и позволил ему снова почувствовать себя целым. Об этих открытиях он сообщает в главе «Встреча с бессознательным» в книге «Воспоминания, сновидения, размышления» (Jung, 1963) и в «Красной книге» (Jung, 2009).
