– не берут и всё! Вдруг он что-то сказал Бату. Коротко так, властно. Бат передал, что он просит нас уйти. Как так уйти? Мы же его расстрелять должны! Тоже мне, сука, приказывать вздумал… Но Бат меня уговорил. Пойдем, мол, пообедаем. После обеда – я даже пару рюмок хватанул, так разволновался – приходим мы в тюремный хашан. Смотрим – наш лама сидит там, где мы его оставили. Бат его легонько так толкнул, тот и повалился. Мертвый. Ей-богу, Вулик, мертвый! Осмотрели его тело – ни дырки от пули, ни ранки, ни царапинки. Целехонький, а мертвый – сердце не бьется. Вот и подумай, что это? Пули его не брали, точно говорю. А сам взял и помер. Бат сказал, что ламы так умеют. Называется это – «собрать дыхание». Могут сами себя умертвить без всякого внешнего воздействия.
Ложусь спать, Вулик-Володька! Прощай.
Твой Яков
20 июня 1926 г.
Улан-Батор
2.
Здравствуй, Вулька!
Эх, брат, какие здесь бабы! Как водка – терпкие, забористые. Никаких футы-нуты. Я Катюху с Сонькой сюда вызывать не стал, хворей много. Ну и даю себе послабление по женской линии.
Впрочем, писать тебе хотел не о том. Опять был свидетелем события, которое объяснить не могу – ни с научной точки зрения, ни с житейской. Прямо чудо какое-то. Посуди сам. Прибыли мы с Батахой в монастырь Брэвэн, это восточнее Улан-Батора. Места там красивые – речка, горы, лес. Монастырь лежит в горном распадке. Издалека – сказочный город. Брэвэн славится ламами-лекарями. Вот я и решил посмотреть, что такое излечение от болезней по-ламски.
Палатку поставили в небольшом укрытии. Утром пошли в монастырь. Принимал лама-лекарь. Не старый, довольно высокий. Лицо умное, спокойное. К нему выстроилась очередь – хромые, косые… Отдают помощникам подношения, и – к ламе. Нам разрешили находиться с ним в помещении.
Смотрим, заходит молодуха, ногу волочит и дергается. Сама ничего себе, только грязная очень. Лама сажает ее перед собой на колени и читает молитвы. Бубнит, закрыв глаза. Потом легонько касается ладонью ее лба, несильно толкает. Она чуть отклоняется назад, как от удара, потом встает. Что за чудо! Не дергается и не хромает. Сама удивлена. Отползает задом к двери и уходит. Вот тебе первый пример.
Еще один. Пришел мужчина с бельмом на глазу. Лама заставил его сесть перед собой, долго рассматривал глаз. Затем позвал помощника и велел принести чашу с жидкостью. Что там было – чай, вода или молоко, я не поняли. Батаха тоже не знает, но говорит, что, наверное, вода с молоком. Лама поставил помощника сбоку, дал ему чашу и заставил держать рядом с глазом. Сам снова стал бубнить. Бубнит-бубнит, уже устали все. А потом как дунет в глаз, может, и плюнул – я не заметил. Из глаза что-то мутно-белое выскочило и упало в чашу. Мужчина моргает, оглядывается, смеется, плачет, в ноги ламе падает. Оказывается, он охотник, глаз повредил и охотиться не мог. А теперь видит!
Что это, Вулька? Значит, есть какая-то сила в этой тибето-монгольской мудятине? Разгадать бы… По-хорошему надо этого ламу взять под микитки и везти в Москву. Пусть там Бокий со спецами его изучают с помощью всяческих приборов. Какие волны и импульсы он издает, что вообще происходит, что испытывает объект и т.д. Посмотрим…
Обнимаю,
твой Яков
17/VII 1926
Улан-Батор, Монголия
3.
Здравствуй, брат Вулька!
Хочу рассказать тебе об одной поездке. Тем более она для меня была очень важной. Слухай.
Приходит как-то Батаха, мой помощник и переводчик, и хитро так говорит. Видно, понял, чем я интересуюсь.
– На Хубсугуле – это озеро такое в Монголии, похоже на Байкал, но меньше – есть один шаман. Ой, его все боятся. Он все может, все знает. Ему духи сообщают.
– Ладно, – говорю, – поехали на Хубсугул. Мы не пугливые.
Я здесь сам себе хозяин, но сказал все-таки монгольскому председателю и нашему представителю, что поехал инспектировать работу на местах. Добирались до Хубсугула с трудностями. Сначала доскакали до аймачного центра. А там, оказывается, надо еще в горы карабкаться. Лес, увалы, ущелья, речки, скалы. Еле доползли до нужного места.
Шаман оказался интересным дядькой. Толстый, даже одутловатый какой-то. Монголов, как я заметил, толстых не бывает. Все жилистые, темные. Едят-то путем один раз в день – вечером, в остальное время только свой чай попивают. Чай, Вулька, это песня – с молоком, солью. Часто крупу туда кладут, мясо, жир, в общем, все, что есть. Бывает чай с молоком и пельменями. А?! Если не называть это чаем, вполне сносная еда.
Так вот. Кроме того, что он толстый, у него две жены. Одна постарше, та по хозяйству заправляет, другая помладше – для души, как говорится. Если отмыть, была бы хорошенькой. Детей тьма. Старшие за скотом присматривают, младшие бегают – босые, голопузые, голозадые. В горах холод страшенный, особенно ночью. А этим хоть бы хны. Погреют ноги в свежих коровьих лепешках и дальше бегут по своим делам.
Вернусь к шаману. Властный, жесткий. Все вокруг исполняют его желания беспрекословно. Буквально ловят их из воздуха, а он и не говорит ничего. Я заметил – он просто руку протянет, а ему уже кто-то пиалу с чаем подает, водку наливает. Молочную водку – она градусов пятнадцать, не больше – попивает все время, но не помногу, а так, по глоточку. Часто нюхает табак.
У него несколько юрт. Та, в которой нас принимал, ничем особым не отличается от юрт остальных аратов, только божницы нет, да пол устлан толстыми шкурами зверья.
Бат долго объяснял, что мы хотим, чтобы он покамлал и спросил своих духов о том, о чем мы желали бы узнать. Он молчал, ничем не выдавая своего отношения. На лице – ни движения, ни эмоции. Потом приказал угостить нас чаем, поставить перед нами блюдо с арулом и прочим. Долго молчал, я уж решил, что он не понял ничего. И тут он говорит:
– Что дадите?
Я уже знал, что монгольские ламы и шаманы за просто так ничего не делают. И не только потому, что охочи до богатства, а потому, что будто бы боги и духи хотят получать подношения через них. Иначе, мол, ничего не получится. Зная это, я захватил с собой денег.
Шаман не стал даже слушать насчет денег. Презрительно хмыкнул и показал на мой наган. Встал и повел нас в другую юрту. Там у него настоящая коллекция ружей и пистолетов. Мосин, Энфильд, Пепербокс… Господи, как
