Читаем без скачивания Навеки твой. Бастион. Неизвестный партнер - Гюннар Столесен

Существовал один человек, с которым я хотел бы поговорить до того, как это сделает Якоб Э. Хамре.

Но Якоб Э. Хамре сказал, чтобы я ждал здесь и не двигался. Однако он же сказал, чтобы я не произносил ни слова, так что, может, он не заметит, если я исчезну. В первый момент хотя бы.

В том, что он вообще это заметит, я не сомневался. Единственным аргументом моей защиты могло быть только одно: я должен был найти убийцу.

Я стоял и следил глазами за полицейскими. Скоро Хамре должен был освободиться и отдать место преступления в распоряжение технических работников, с тем чтобы заняться самим следствием – всей этой рутиной с бесконечными допросами.

Полицейские уже истоптали затейливым узором всю землю вокруг домика. Они стояли теперь маленькими группками и разговаривали. Никто на меня не смотрел.

Я пошевелился, сделал шаг от ствола и вернулся, став рядом с деревом. За деревом росли кусты с промежутком в одну–две ладони друг от друга. Если удастся прошмыгнуть между ними, то меня очень скоро скроет темнота.

Я оперся плечом о дерево и начал медленно двигаться вокруг ствола, чтобы спрятаться за ним.

Хамре вышел из домика. Он постоял в дверном проеме, и я заметил, что он бросил взгляд в мою сторону, а я притворился, будто не вижу его. Краем глаза я следил, как он рукой подзывает к себе кого–то из технических работников. Он сказал ему что–то и вместе с ним исчез в домике.

Я скользнул за дерево, боком пробрался сквозь кусты, быстро и неслышно прошел 10 – 15 метров и прибавил шагу.

Затаив дыхание от напряжения, я ждал, что меня кто–то окликнет. Но никто не крикнул. Я еще поднажал. Ветви деревьев хлестали мне в лицо, веточки хрустели под ногами. Но никто не звал меня.

Уже на асфальте внизу я сбавил скорость и сделал вид, будто я случайный прохожий. Но я сам чувствовал, что у меня неестественная походка и учащенное дыхание, так что вряд ли меня можно было принять за человека, совершающего ежевечерние прогулки в одиночестве.

Я быстро подошел к домам–башням. Вошел в нужный мне подъезд и, никого не встретив, направился к лифту. Я нажал кнопку двенадцатого этажа. Лифт двинулся вверх. Как чайка, взмывал он от этажа к этажу: первый, второй, третий… Я думал о Венке Андресен: точно так же и она стояла в лифте, только в другом доме. Четвертый, пятый, шестой. Юнас Андресен тоже ездил в таком лифте, когда жил здесь, до тех пор пока перед ним не захлопнулись двери всех лифтов. Седьмой, восьмой, девятый… Я подумал о Сольвейг Мангер. Я размышлял, бывала ли она когда–нибудь в лифте, похожем на этот. Но я не додумал эту мысль до конца, потому что между девятым и десятым этажами лифт остановился и сразу погас свет. Стало совсем темно.

Но страшнее всего было не то, что лифт остановился, и не то, что стало темно. Самым страшным было то, что примерно через минуту после того, как остановился лифт и погас свет, кабина начала снова двигаться, не равномерно, как прежде, а рывками. Казалось, что кто–то забрался в машинное отделение и при помощи ручной лебедки, которой пользуются, когда нет тока, медленно, но верно подтаскивал меня к себе. Кто–то неизвестный, кто уже однажды убил.

49

Когда застреваешь в лифте и выключается свет, становится по–настоящему темно. Над тобой нет неба, нет бледных звезд, нет луны за горизонтом, создающей иллюзию светлого неба. Нет хотя бы отдаленного электрического освещения, ни четырехугольного окошечка, к которому хочется прильнуть, ни туристского костра в долине. Нет ничего. Ты – в центре тьмы, и если ты вытянешь руку вперед, то почувствуешь, что тьма эта твердая и металлическая и она плотно–плотно окружает тебя.

Если ты заперт в лифте, но свет горит, у тебя есть хоть какая–то уверенность, он светит тебе и приносит утешение. Но когда ты заперт в лифте и кругом темно, уверенность пропадает. Тебе кажется, что лифт, как живое существо, сжимается вокруг тебя и что ты будешь раздавлен лифтом – это лишь вопрос времени.

В первую минуту, когда лифт остановился, я почувствовал страх – откровенный, ничем не прикрытый страх. Это был такой страх, который крепко в тебя вцепляется и заставляет дрожать: без смысла и цели, без начала и конца. Он забирается куда–то под диафрагму, в желудок, в сердце и подкатывает к горлу. Стало трудно дышать, пересохло во рту, в ушах зашумело. Я был вынужден прислониться к стене, которая, к счастью, нашлась в темноте. Если бы я мог хоть что–нибудь видеть, то все поплыло бы у меня перед глазами. Однако темнота была настолько компактной, что в ней не нашлось места даже для головокружения. Ведь для того, чтобы что–то поплыло перед глазами, нужно, чтобы оно сперва было устойчивым.

Когда лифт снова двинулся, страх стал иным – направленным, более обоснованным. Нет ничего хуже беспричинного, необъяснимого страха, страха без названия. Когда знаешь, чего следует бояться, можно мобилизоваться, приготовиться к сопротивлению.

Я знал, чего должен опасаться. Я знал, что там наверху стоит человек, который подтягивает лифт лебедкой. Я был уверен, что человек этот уже совершил одно убийство – одно точно, но, может быть, и два. Я знал, что мне во что бы то ни стало надо выбраться из лифта, прежде чем он поднимется до самого верха, а если не Удастся, то человек этот будет ждать меня там вовсе не Для того, чтобы вручить мне медаль за большие заслуги.

Но вдруг темнота взорвалась – -лифт двигался мимо вытянутого окошка на десятом этаже. Это произошло так быстро, что я не успел ничего предпринять и лифт продолжал подниматься вверх.

Моя единственная надежда состояла в том, чтобы быть готовым, когда лифт поднимется к проему следующего этажа. Я мог выбраться отсюда только в то короткое мгновение, когда дверь лифта и проем шахты на следующем этаже совпадут полностью, и тогда можно будет открыть дверь, отыскав механизм замка. Но если опоздаешь хоть на миг и пропустишь несколько сантиметров, дверь не откроется.

Я вплотную подошел к той стене, на которой была дверь, прижал к ней ладони, прильнул к ней и почувствовал, как сплошная стена шахты уплыла вниз. Теперь я ждал дверного проема.

Вот он!

Его нижний край надвигался сверху, с потолка, но и человек, стоявший там, понимал, что происходит, и, видимо, убыстрил ход лифта. Я увидел очередное вытянутое стеклянное окошко и стал лихорадочно искать дверную ручку и открывающий механизм. Я ее нашел, и в тот миг, когда, как мне показалось, лифт находился точно против проема, я рванулся влево и изо всех сил потянул на себя дверь.

Она слегка подалась, но тут же вновь стала на место. Вот и все, чего я добился, и лифт без помех продолжал двигаться вверх. Я ничего не смог сделать.

Но тут меня осенило. В доме было двенадцать этажей, но, скорее всего, лифт поднимают еще выше – в машинное отделение. Это давало мне еще один, последний, шанс попробовать выбраться на двенадцатом этаже.

Я опять стал вплотную к двери, но теперь я прижал к ней только одну руку, а другую держал там, где должен был появиться открывающий механизм.

Вот теперь!

Очередной этаж наплывал на меня, и я изо всех сил уперся ногами в пол и стену. Я неотрывно глядел в темноту, ожидая, когда появится окошко последнего этажа.

Окошко скользило все ниже, но вдруг лифт остановился, не дойдя десяти сантиметров до проема. Я остолбенел. Попробовал подтянуться, чтобы заглянуть в окошко, но оно было слишком высоко. Но тут лифт внезапно резко двинулся вверх, и я чуть было не упал навзничь. Кабина, быстро миновав дверной проем, поплыла дальше. Этот человек перехитрил меня.

Все было ясно. Я знал теперь, что должен с ним встретиться, хочу я того или нет, – иного выхода не было.

Миновав дверной проем, лифт остановился. Я стоял в темном гробу из бетона и металла.

Незачем было ломать голову, почему лифт остановился именно здесь. Я понимал, что мой противник собирается с силами. Он устал, подтягивая лифт лебедкой. Но ему оставалось недолго ждать. Давай, давай, убийца, готовь свой нож – перед тобой новая жертва.

Стоя в темноте, я шарил в карманах, ища хоть что–нибудь, что могло пригодиться как орудие защиты. Но единственное, что я нашел, был карманный фонарик, который вряд ли мог мне помочь. И все–таки хорошо, что он у меня был – возможно, мне удастся ослепить врага. Я был твердо уверен, что меня поджидает мужчина. Женщине не под силу так профессионально управлять лифтом. Женщина предпочла бы пригласить меня на чашку кофе или просто выпить бокал вина, но этот бокал или чашка могли бы стать моими последними. Чтобы избавиться от меня, женщина подсыпала бы мне что–нибудь в бокал. Она могла бы обнять меня и воткнуть в шею нож или напрасно просить меня понять ее и посочувствовать ей, но она никогда не стала бы приглашать меня на смертельное танго в темноте в движущемся между этажами лифте.

В сущности, я почти точно знал, кто ждет меня там, наверху. Это и была моя козырная карта, но на том все и кончалось. Остальное – в случае, если я останусь жить и если смогу задавать интересующие меня вопросы или вообще предпринять хоть что–либо через час, – все остальное было неясно. В колоде больше не было Джокера: был я и был мой партнер по игре.