Я мог двигаться и увернулся, но он все–таки вторично попал мне по правому плечу. Мне показалось, что рука моя отделилась от туловища, что он разрубил меня. Это было похоже на инсульт, единственной моей возможностью выжить было – применить запрещенные приемы борьбы.
Я подошел к нему и ударил ногой в пах, а еще действовавшей левой рукой – по его руке, сжимавшей железный прут. Я попал где–то между запястьем и локтем. Рука дернулась, кулак разжался, и железка, описав в воздухе дугу, перелетела через бетонную загородку и бесшумно исчезла во тьме. Если в это время кто–нибудь прогуливал свою собачку, то он мог вернуться домой уже без нее или с флагштоком, воткнутым в свою голову.
Воге размахнулся и кулаком ударил меня в ухо. В голове что–то зазвенело, будто там, постепенно входя в раж, заиграл духовой оркестр.
И тут мы схватились, а нашими единственными свидетелями были звезды и гора Людерхорн. Мы танцевали свой странный танец, как два старых борца или боксера, устраивающих товарищескую встречу где–то на заднем дворе дома для престарелых. Уже ослабевшие, мы колотили друг друга по спинам кулаками, старались сдавить друг другу горло, пытались попасть пальцами в глаза. Раз–два, ча–ча–ча, раз–два, ча–ча–ча.
Как разочаровавшиеся жених и невеста, мы отстранились друг от друга, замахали руками в воздухе и попятились назад. Я упал и лежал, он, шатаясь, подошел ко мне и пнул ногой.
Он стоял надо мной, разглядывая меня. Его глаза остекленели, были пустыми и невыразительными, как крапинки в грязноватом мраморе. Чувствовалось, что его лихорадило от беспокойства и напряжения. Кровь струйкой текла из уголка рта, на лбу была большая ссадина,
одна рука бессильно висела вдоль туловища. Он тяжело дышал и стал еще больше похож на привидение.
Я знал, что и сам выгляжу не лучше. К тому же я лежал, а он вce–таки стоял и мог держаться прямо. Удачный нокаут.
– Воге, скажи, зачем все это? Почему? – выдавил я из себя.
– Что зачем? – В его голосе звучал металл.
– Зачем ты их убил?
В нем закипала ярость.
– Гаденыш! Он посмел мне угрожать! – Голос затих, и совсем тихо он добавил: – Он попросил меня встретиться с ним там, в домике, сказал, что знает о моих отношениях с Венке, что он видел, как я приходил к ней, и онзнает, почему я убил ее мужа. И он – это же идиотизм, это сумасшествие, – он угрожал мне! Я сказал: хорошо, я приду, Юхан. Я приду один. Но я не возьму с собой денег. Он хотел выжать у меня деньги, понимаешь?
Воге почти умоляюще смотрел на меня.
Дождь усилился, и лицо мое стало мокрым.
– И я встретился с ним, – продолжал Воге, – а он потребовал у меня денег, но их у меня не было, да я и не собирался давать ему ни гроша. Тогда он выхватил нож и стал угрожать мне – мне, человеку, который всегда помогал ему, защищал и оберегал его! Я действительно хотел помочь ему, Веум, а он грозил мненожом. И мы подрались из–за этого ножа. Я победил, но я не хотел… Все произошло так быстро… мы были так обозлены. И вдруг… вдруг он оказался на полу, и он был мертв… И только тогда я понял… – Воге поднял лицо к небу, подставил его дождю. – Это была необходимая оборона.
– Необходимая оборона? – Я выплевывал слова сквозь зубы, как разжеванные апельсиновые зернышки. – Так что ж, значит, и тогда, когда ты убил Юнаса Андресена, тоже была необходимая оборона?
– Юнаса Андресена? – уставился он на меня.
– Да, Юнаса Андресена! Ты что, не читаешь газет, парень? Не знаешь, как зовут тех, кого ты лишил жизни?
– Но ты же ничего не понял! Я любил ее! Я любил ее все эти одиннадцать лет, Веум. После тех двух месяцев в шестьдесят седьмом году для меня существовала только она.Неужели я мог причинить ей страдания? Мог ли я сделать ей больно? Ты ничего не понимаешь в любви, Веум, раз ты так говоришь! То, что ты называешь любовью, – это неприличные рисунки на стенах или картинки в специальных книжках. Мне хотелось гладить ее по волосам, целовать ее, любить. Я никогда не посмел бы Убить человека, которого она любит, а я знал, что она любила Юнаса. Все сложилось так нелепо: она любила его так же безрассудно и безнадежно, как я ее.
– И ты решил, что если уберешь его, то…
Он с трудом сделал несколько шагов и прижал подошвой своего ботинка мое лицо. Я лежал не двигаясь, как преданный слуга. Мой затылок ударился о крышу, а лицо было, видимо, похоже на только что положенный асфальт, по которому, оставив свои следы, прошелся мальчишка–озорник. Я прикусил язык зубами и почувствовал, как рот наполняется теплой вязкой кровью.
– Нет, черт возьми! – раздалось надо мною. – Нет, я не убивал его.
Воге запрокинул голову и, как волк, завыл на луну.
– Слышите! Я не убивал Юнаса Андресена!
Он наклонился, схватил меня за лацканы пиджака и, собрав последние силы, приподнял, оскалившись мне в лицо. Я повис на его руках. Он упал вперед, потянув меня за собой. Мы лежали метрах в двух от края крыши. Он встал на колени и начал тянуть меня к бетонной загородке.
– Бог свидетель, – бормотал он, – я убью Варьга Веума, даже если это будет последнее, что мне суждено совершить на этом свете.
– Да, это будет последнее, – вставил я и, сжав зубы, поднялся во весь рост. Теперь стоял я, а он был на коленях. Он глядел на меня полными ненависти, но молящими глазами.
– Одиннадцать лет, Веум, – хныкал он, – и ничего. Никакой любви, никакой радости. Только ненависть, и подозрения, и страшная тоска. И мечта. Я следил за Венке. Я нашел работу здесь, чтобы быть рядом с ней, быть там, где она. Я упустил свою жизнь, дал ей проплыть мимо, как большому кораблю, далеко на горизонте, я стал лодочкой, медленно плывущей вдоль берега, где живет она. Ты это понимаешь?
– Я ничего не понимаю, – ответил я.
Дождь усиливался. Мы уже промокли насквозь, и дождь смыл с нас кровь. Мы были взъерошены, как мальчишки, затеявшие опасную игру–драку на краю пропасти.
Вдруг он схватил меня за горло и потянул к бетонному краю крыши. Я почувствовал бездонную глубину за своей спиной, оттуда на меня пахнуло дыханием пустоты.
Я сомкнул руки в замок и изо всех сил ударил его по голове. Он повалился на меня, и я упал навзничь. Поясницей я ударился о бетонный край и несколько секунд лежал как на весах, раскачиваясь туда–сюда: упаду – не упаду, выживу – разобьюсь насмерть. В паническом ужасе я отполз от края.
Воге тоже оправился и встал на ноги. Он возродился из пепла, как птица Феникс. Я сжал кулаки, ударил его. Глаза его остекленели. Он снова поднялся, покрутил головой, и я почувствовал, что он действительно намерен скинуть меня с крыши. Тогда я ударил его снова.
Кровь текла у него изо рта, пока я тащил его к двери, ведущей на лестничную площадку. А он все плакал, повторяя: «Я не убивал Юнаса Андресена, Веум! Я не убивал его». Смешиваясь с кровью и дождем, слезы катились у него из глаз.
Когда мне удалось пропихнуть его через дверь, он заорал, будто мы проходили врата чистилища.
– Ты за это будешь гореть в вечном огне, Веум! Ты будешь гореть!!
– Скажи об этом полиции, – ответил я ему. – Они как раз дежурят там, внизу.
51
В машине по пути в город Якоб Э. Хамре был не слишком разговорчив. Один только раз он повернулся ко мне и со злостью проговорил:
– Ты отдаешь себе отчет в том, что было бы с тобой, если бы ты не доставил нам Воге?
Я не ответил, а сам он почему–то не стал мне рассказывать, что они сделали бы со мной в этом случае. Он решил подождать до следующего раза.
Как только мы прибыли в полицейский участок, Хамре поручил одному из сотрудников срочно связаться с Паулюсом Смитом и попросить его приехать как можно быстрее.
– Подожди здесь Смита, – сказал он мне, – а потом мы навестим твою приятельницу. Я думаю, лучше, если ты пойдешь вместе с нами, а то, наверное, всю ночь глаз не сомкнешь? А? – И, не дожидаясь ответа, Хамре исчез в лифте, поднимавшемся наверх.
Я остался в вестибюле. В углу наподобие новогодней елки стоял одетый в полную форму полицейский. Он недвижно глядел прямо перед собой, будто ожидая, что кто–то начнет класть к его ногам подарки. Но до рождества было еще долго – столько, сколько надо, чтобы выносить в утробе ребенка.
В машинах, идущих с зажженными фарами, ехали люди с усталыми лицами, а в длинных желтых автобусах они сидели рядком и глядели в окна, как незнакомые лица глядят на тебя из чужого фотоальбома.
Паулюс Смит прибыл на такси минут через двадцать. Он с довольным видом подошел ко мне, схватил мою руку обеими руками и сказал:
– Блестящая работа, Веум! Я слышал, что ты нашел убийцу.
– Он сам меня нашел, – ответил я, – а еще он нашел себе один лишний труп.
– Не может быть?!
Пока мы ждали Якоба Э. Хамре, я рассказал о том, что произошло. По мере того как я рассказывал, Смит становился все более и более озабоченным. Я успел почти все рассказать, когда Хамре вышел из лифта.
