Жану сказала, что рабы не носят ни шелка, ни голубого и что длинные платья не возбуждают.
– Еще как возбуждают! – твердо заявил господин. – Мы им покажем! Сними свой кошмар и надень пока это.
Он дал ей белую скатерть и отвернулся, пока она снимала с себя всю бахрому, бусы и блестки.
– Вот так гораздо лучше! – сказал он. – Ты просто блистательна, Джа. Самая великолепная и обворожительная женщина, какую я когда-либо видел! Тебе не нужны такие вульгарные платья… такое бесстыдство. Иди сюда, сядь.
Он дал ей выпить вина, а потом усадил за стол и не позволил ей прислуживать. Она заставила себя поесть, но и после этого дурнота не прошла, может быть, потому что ее тело так сильно пахло мускусом и лепестками роз. Он задавал вопросы. Она пыталась отвечать. С паломниками не нужно было разговаривать, и она не умела этого.
Она рассказала ему о далеком Пло, о том, как там холодно зимой, – так холодно, что даже дети ходят одетые. Кажется, он ей поверил, хотя ей не верил никто во всем Ханне. Она рассказала все то немногое, что могла вспомнить о матери, а об отце она вообще ничего не знала, кроме того, что он тоже был рабом. Она рассказала ему о ферме, где выращивали рабов. Ей пришлось объяснить, что это специальные заведения, которые покупают младенцев-рабов и воспитывают их. Говорить с ним оказалось очень трудно, и беседа не клеилась.
– Меня купил один человек из Фекса, – сказала она. – Мы плыли на лодке, приехали в Ханн, а матросы сказали, что мой хозяин – Иона, а он сказал, что это я – Иона, потому что он раньше уже плавал на лодках. Он пошел к Богине и попросил, чтобы Она вернула его домой, а меня оставил в храме как плату.
Светлейший Шонсу был очень озадачен, хотя старался не подавать вида, и она поняла, что делает все не так.
Потом наконец, к ее великому облегчению, светлейший Шонсу спросил, не хочет ли она лечь в постель. Она не могла доставить ему удовольствие ни своей беседой, ни своим новым платьем, но хорошо знала, что любят мужчины в постели.
Однако и на этот раз у нее ничего не вышло. Он не разрешал ей делать те самые вещи, которые, по ее мнению, должны были понравиться ему, во всяком случае, паломники именно их и требовали. Она старалась изо всех сил. Он реагировал так же, как и все мужчины, но у нее возникало странное чувство, что на ласки отвечает только его тело, а душе его это радости не приносит. И чем больше она старалась, тем выходило хуже.
* * *
– Ты, кажется, говорила, что на этой ферме тебя среди прочего еще учили шить? – спросил он утром, когда она надевала на себя покрывало.
– Да, господин, – она кивнула.
Он выбрался из огромной постели и подошел к ней.
– Если мы купим ткань, ты сможешь сшить платье?
Он истратил на нее столько денег, а она так и не доставила ему удовольствия…
– Я попробую, господин, – ответила она, не дав себе времени даже подумать.
– Так попробуй! – он улыбнулся. – Если я прикажу, то смогут ли найти помощниц для тебя?
– Думаю, да. – Она скинула покрывало. – Покажите, как.
Улыбнувшись своей мальчишеской улыбкой, он стал показывать – здесь облегающее, вот так обтянуть грудь, здесь свободное, здесь опять облегающее, внизу открытое.
– И почему бы не сделать вот такой разрез? Когда стоишь, он закрыт, но при ходьбе будут видны твои прекрасные бедра.
Внезапно она почувствовала, что дрожит от его прикосновений и улыбается ему в ответ. Он обнял ее и нежно поцеловал.
– Сегодня вечером опять попробуем, – сказал он. – Краски не надо, а духов совсем немного, хорошо? Я скажу Жану, что моих женщин я люблю именно такими – в натуральном виде! Больше всего ты мне нравишься такая, как сейчас, а платье, какое бы ты ни сделала, все равно будет лучше, чем вчерашнее.
* * *
Не успел Уолли подумать, что дело сдвинулось с места, как опять возникли проблемы. Нанджи лежал на кровати в первой комнате, все его лицо было в синяках, нескольких зубов не хватало, на теле красовались самые разнообразные царапины и ушибы. Его новая желтая юбка, смятая и окровавленная, валялась на полу.
– Не надо, лежи! – приказал ему Уолли, когда тот попытался встать. Джа, иди и скажи Жану, что надо послать за целителем. – Придвинув к кровати стул, он сел и стал рассматривать то, что осталось от лица Нанджи. – Кто это сделал?
Виновными оказались Горрамини и Ганири, двое из тех троих, что избили Уолли на потеху Хардуджу. Уолли думал, что они ушли отсюда, но он ошибся. Мелью после перенесенного унижения остаться не смог, но эти двое все еще были здесь, тщательно избегая встреч с Седьмым. Нанджи вернулся от родителей и зашел в салон при казармах, чтобы немного пощеголять и покрасоваться. В салоне запрещалось драться на мечах, а врукопашную – нет, возможно, кулачные бои даже поощрялись, чтобы таким образом дать безопасный выход энергии.
– Ну что ж, тем лучше! – взревел Уолли. – Эти двое – мои давние должники, а теперь они еще и нарушили законы гостеприимства.
– Вы их вызовете? – встревоженно спросил Нанджи, облизывая распухшие губы.
– Как бы не так! – ответил его наставник, опять начиная скрежетать зубами. – Они нарушили правила чести! Я объявлю об этом всем и отрежу у них большие пальцы… Ведь это они нанесли первый удар!
Ну, не совсем так… Первый удар нанес Нанджи.
В эту ужасную ночь Уолли обнаружил, что в словарном запасе Шонсу очень мало ласковых и нежных слов. Теперь же он узнал, что оскорблений, ругательств, брани и непристойностей в нем в избытке. Он в шестнадцати хорошо продуманных вариантах, ни разу не сказав два раза одного и того же слова, объяснил Нанджи, какую глупость тот совершил. Даже лежа на спине, Нанджи сумел съежиться от страха.
– Но все же двое на одного – это бесчестно, – закончил Уолли, а потом подозрительно посмотрел на своего побитого вассала. – Их ведь было двое против тебя одного?
Ну, не совсем так. Ганири оскорбил Нанджи. Нанджи его ударил, а потом получил за это по заслугам. Ганири хорошо дрался, Уолли уже знал об этом, он ниже, но плотнее Нанджи, у него растопыренные уши и расплющенный нос заправского борца. Потом, когда Нанджи удалось все-таки встать на ноги, Горрамини сказал то же самое, Нанджи попытался было на него замахнуться, но потерпел еще более сокрушительное поражение.
Теперь ярости и изумлению Уолли просто не было границ. Он не мог даже ругаться.
– Значит, вместо того, чтобы объявлять о нарушении правил чести, мне придется на брюхе ползти к Тарру и просить, чтобы он тебя простил? Но что же такое они тебе сказали, что ты так потерял голову? Что же это за оскорбление, если за него надо драться два раза подряд?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
