Даже Генри не позволял себе занять ее место – то самое, где она угасала в тоске о погибшем в войне Роз муже. Когда же он увидел, что эта навязанная ему в жены торговка, Кэтрин Вудвиль, восседает в нем в своем пестром, как вывеска красильни, платье, он едва не поколотил ее, а кресло велел унести, бережно упаковать и хранить в одной из кладовых. Однако это не помешало ему по ночам подниматься в спальню жены, проводить там около получаса, а затем удаляться к себе. Он так и не смог полюбить эту заносчивую вульгарную девчонку, без конца грызущую сладости и таскающую за собой на золотой цепочке заморского светло шерстного кота с черной мордой и мутно-голубыми глазами. Она звала его Генри, как и мужа, иногда – Анри, на французский манер, и всякий раз вызывающе поглядывала на герцога, когда возилась с этой полудикой тварью. Руки ее всегда были исцарапаны, и она без конца твердила:
– Какой ты гадкий. Генри! Когда-нибудь я все же устрою тебе!..
Однако резное кресло покойной свекрови, видимо, не шло у нее из головы, и вскоре она стала обхаживать старого мажордома Оуэна и даже поначалу невзлюбившую ее Мэгг. Дело зашло так далеко, что однажды сама Мэгг заявила Генри:
– Твоя жена скоро родит, однако каждый день она ноет и жалуется, что из-за трона покойной леди не чувствует себя в замке настоящей хозяйкой. Смягчился бы ты, милорд, пусть уж утешится.
Герцог взбеленился и наотрез отказал, добавив, что в тот день, когда Кэтрин Вудвиль воссядет на месте его матери, он покинет Брекнок навсегда.
Весьма скоро сестра королевы родила ему сына, и Генри, когда ему дали подержать первенца, был так горд и счастлив, что поцеловал жену и неосторожно сказал, что она может просить его о чем угодно. И, разумеется, она тотчас попросила для себя трон хозяйки Брекнока. Старый Оуэн, Мэгг, придворные и прислуга ухмылялись, словно только этого и ждали, и Генри вынужден был согласиться. Однако, когда он увидел ее в этом кресле, увидел это торжествующее лицо, эти вцепившиеся в подлокотники пальцы – она словно хотела показать, что теперь ее отсюда так просто не вытащишь, – ему снова стало не по себе.
После этого Генри напился так, что ему казалось, будто мозаичные полы большого зала покрылись трещинами, сводчатые потолки прогибаются и рушатся, а круглые мраморные колонны пустились в неистовый пляс… В ушах стоял гул, сквозь который пробивался какой-то неистовый крик… Кто-то звал его…
– Сэр Генри! Ради всего святого, милорд, очнитесь! Да что же это!.. Сэр Генри!
Ральф Баннастер тряс его изо всех сил.
– Господи, сэр, я уже не знал, что и делать! Вы слышите меня? Надо бежать! Дуглас в Мелрозе!
У Бэкингема все плыло перед глазами, и он не сразу понял, что случилось. Но, когда понял, вскинулся на ложе, как ужаленный.
– Что ты говоришь?
– Истинная правда! Слава Богу, я проснулся, когда они подъезжали к сторожевой башне. Слышите, как тихо? Вьюга улеглась, на дворе такой мороз, что и саламандра околеет, любой звук за милю слышно. Вот я и поднялся, когда затрубили у ворот аббатства. Слышите, сэр, сейчас они как раз спешиваются.
Несмотря на ломоту в суставах, Генри рывком поднял непослушное тело и, подойдя к узкому оконцу, осторожно его отворил. В лицо дохнуло холодом. Внизу, в морозной мгле, раздавалось бренчанье сбруи и резкий скрип снега. Властный голос требовал позвать настоятеля.
– Они только что приехали?
– Да. Я слышал, как засуетились монахи и кто-то пробежал по коридору, крича, что прибыл граф Ангус.
– Граф Ангус?
До Бэкингема только теперь стал доходить смысл происходящего.
– Не может быть. Он повредил ногу и не может передвигаться.
– Говорят вам, он здесь.
Генри вдруг прошиб пот. И отнюдь не из-за болезни. Он снова попытался хоть что-нибудь разглядеть сквозь узкое, как щель, окно, но Ральф сказал:
– Здесь вы ничего не увидите. Надо выйти в коридор. Кутаясь в плащ. Генри, следуя за Ральфом, очутился в сводчатом проходе, в конце которого было большое, в человеческий рост, окно. Прильнув к одному из менее заиндевелых ромбовидных стекол, Бэкингем мог видеть силуэты людей во дворе, горящие факелы, снующие тени монахов, принимавших у вновь прибывших лошадей. В морозном воздухе голоса звучали отчетливо, однако разобрать слова было трудно. Генри во все глаза глядел на возвышавшегося посреди двора рослого всадника в меховом плаще.
В серебристом свете звездной ночи и бликах факелов его фигура на высоком вороном коне казалась неизъяснимо грозной. Под меховой опушкой капюшона нельзя было различить лицо, однако спустя мгновение среди наполнявших двор звуков выделился рокочущий бас:
– Клянусь семью страстями Господними! Долго ли я буду ожидать? Эй, монахи, куда девался ваш аббат?
От этого голоса наблюдающим за Дугласом англичанам стало не по себе.
– Сэр Генри, Kai? вы полагаете, зачем он здесь? Святые угодники, смилуйтесь над нами!.. Что, милорд, если мы попросим покровительства у доброго аббата Ремигиуса? Может быть, он защитит нас от этого чудовища? В ответ герцог фыркнул:
– Если бы аббат Ремигий был добрым, может, и защитил. А так… Мы ведь его кровные враги – англичане!
В это время сам настоятель, сопровождаемый двумя факелоносцами, вышел на крыльцо. Граф Ангус направил коня к самым ступеням. Он не собирался спешиваться и легко сдерживал скакуна, который рьяно бил копытом снег и грыз удила. От боков коня валил пар, он был разгорячен, и Генри, большой знаток лошадей, невольно залюбовался бы им, если бы не положение, в котором они оказались. Визг снега, шаги, треск факелов мешали расслышать, но все же Генри кое-что разобрал. До него донеслось:
– Сразу в путь… Честь графини, моей жены… Месть… Английский пес…
– Ну, мой славный Ральф, – Бэкингем похлопал оруженосца по плечу, – не знаю, как ты, а я не поручусь, что по мне в Мелрозе сегодня не споют: «Requiem aeternam dona ei, Domine»[49].
– Милорд, как вы можете так шутить!.. – возмутился оруженосец.
Он умолк, и они стали пристально следить за событиями во дворе. Граф Ангус по-прежнему беседовал с аббатом, и внезапно тот громко, неподобающе для духовного лица захохотал, указывая в сторону дома для приезжих. Граф Ангус тотчас спешился. Теперь было видно, что он сильно припадает на правую ногу. Один из его людей подставил плечо, и граф, опираясь на него, вместе с аббатом и сопровождающими направился к дому для гостей. Большая часть его людей тоже спешилась, и монахи приняли у них лошадей. Аббат шел рядом с Дугласом, и Генри слышал, как он сказал:
– Я с самого начала заподозрил, что здесь дело нечисто.
Ральф испуганно вцепился в локоть герцога.
– Бежим!
