1788 года не могло проявиться тотчас и, следовательно, не трудно понять, в каком состоянии должен был находиться адмирал Грейг, ожидавший лучших результатов и возмущенный действиями плохих капитанов{89}.
Когда первое впечатление победы прошло, в Петербурге стали говорить, что, в сущности, шведы правы, выдавая это сражение за свою победу, и что обе стороны имеют одинаковое право на нее. Адмиралтейств-коллегия вторила этому мнению{90}. Я не впаду в ошибку, если скажу, что только один мой отец остался при своем непреклонном мнении и от первой до последней минуты восторгался действиями Грейга. Целый месяц он был болен сильной простудой, но когда получил известие об одержанной Грейгом победе, то забыл о своем нездоровье и стал проситься в действующий флот, выражая готовность подчиниться, вопреки старшинству, столь достойно украшенному лаврами адмиралу. Он доказывал всем, что эта победа будет иметь такие последствия и выгоды, которых теперь никто и не предвидит и не ценит потому, что их не понимает. Иногда только он сожалел, что Грейг не заставил шведов начать атаку; по его мнению, результаты тогда были бы гораздо существеннее, так как наши капитаны не умеют атаковать на английский манер, неопытны в бою и недостаточно напрактиковались, а шведские командиры страдают теми же недостатками. Таким образом, последние имели выгоду, находясь в оборонительном положении, что следовало бы скорее приобрести в нашу пользу. Императрице донесли о восторге моего отца и желании его быть в рядах славного Грейга, но она, зная о неудовлетворительном состоянии здоровья адмирала Чичагова, требовала, чтобы он себя поберег. Таким образом, в ответ на просьбу его граф Безбородко писал 20 июля:
“На письмо ваше относительно поездки в Ревель Ее Императорское Величество отозваться изволила, чтобы ваше Превосходительство до совершенного выздоровления вашего и до будущего соизволения Ее Величества поддержались, и в свое время получите высочайшие наставления”.
Мы видели, что в первом же донесении адмирал Грейг указывал на отличившихся офицеров. Согласуясь с этим, императрица пожаловала:
Козлянинову — Георгиевский крест 3-й степени, пятерым командирам — Георгиевские кресты 4-й степени, цейхмейстеру Леману и командиру “Ростислав” Одинцову — золотые шпаги. Но при этом было обойдено несколько еще достойных подчиненных Грейга, и потому он писал графу Безбородко:
“Я имел счастье получить указ Ее Императорского Величества, где она всемилостивейше жалует награды тем, которые отличились в Гогландском сражении, и я с восторгом объявил им удовольствие монархини и ее благоволение к ним. Если смею еще упомянуть о двух капитанах, которые, действительно, заслуживают какого-нибудь особенного выражения благосклонности Ее Императорского Величества, то это капитаны Муловский и Денисов, которые положительно выказали храбрость во время всего дела, от начала до конца. Когда я дал после битвы последний сигнал гнать неприятеля, Муловский был единственный, который последовал за мной со своим кораблем, несмотря на то, что был в растерзанном виде. Было слишком темно, чтобы видеть сигналы, и когда прочие капитаны ответили посланному мной с приказанием офицеру, что их корабли не в состоянии продолжать погоню, Муловский велел мне сказать, что пока корабль держится на воде, он не отстанет от своего адмирала”{91}.
Отрешение от должности офицеров, выказавших столько трусости, признанное военным судом, было конфирмовано императрицею: они были приговорены к лишению чинов и разжалованы в матросы на всю жизнь.
Интересна переписка адмирала Грейга с герцогом Зюдерманландским, по поводу претензии последнего, что русские в Гогландском сражении стреляли брандскугелями, которые считались снарядами бесчеловечными и запрещенными международным правом. 27 июля адмирал Грейг писал герцогу на английском языке:
“Ваше высочество! Полковник Христиерн уведомил меня, что Ваше Высочество сделали мне честь написать ко мне письмо (которое я еще не получил) о том, что некоторые из наших кораблей употребляли в последнее сражение брандскугели. Я пользуюсь сим случаем, чтобы уверить Ваше Королевское Высочество, что я имею наистрожайшее повеление, чтобы никакая зажигательная материя не была употреблена ни на каком корабле, находящемся под моим начальством против шведского флота…
Я не сомневаюсь, что такое же повеление дано от Вашего Королевского Высочества офицерам флота, под вашею командой, и для того принимаю смелость уведомить вас, что верхний парус бизань-мачты{92} на собственном моем корабле загорался три раза во время сражения и горящая материя, по счастью, была затушена. Зажженный брандскугель был также брошен на корабль контр-адмирала фон-Дезина, который прицепился к снастям железным крючком. Господин полковник Христиерн посылает его для показания Вашему Королевскому Высочеству. Адмирал фон-Дезин признается, что по утушении сего брандскугеля он приказал несколько брандскугелей же пустить во флот под командой Вашего Высочества находящийся, всего числом 15, которые я весьма рад, узнав, что не имели своего действия и я имею справедливые причины думать, что сии только 15 брандскугелей были с нашего флота брошены, потому что я не дозволил стрелять оными с моего собственного корабля, несмотря на то, что наши паруса загорались три раза.
Вашему Королевскому Высочеству известно, что флот, под моим начальством находящийся, был снабжен и вооружен против турок и как против оных нужна отчаянная служба, то можно извинить, что отчаянные орудия могли бы быть и употреблены, которые употреблять против какой-либо просвещенной нации никогда намерения не было. И для того, если Ваше Королевское Высочество изволите дать мне уверение, что вперед со шведского флота не будет употреблено никаких подобных сему истребительных орудий, то и я при сем ручаюсь моим честным словом, что ни одного такого не будет употреблено и с российского флота под моим начальством, ибо мое искреннее желание умягчить свирепость войны, насколько того род службы позволяет…”
На другой день герцог Зюдерманландский ответил адмиралу Грейгу также английским письмом:
“Я получил письмо ваше от 27 июля и удивляюсь содержанию его. Будто бы горючие материи были кидаемы с какого-нибудь корабля, находящегося под моим начальством. Уверяю вас этим и по чести моей, что таких брандскугелей, какой вы мне прислали, не найдутся ни на одном из кораблей, имеющих шведский флаг, как вы то и могли приметить на “Принце Густаве”, взятом вами в последнем сражении, равно как и на двух фрегатах, взятых две недели тому назад. Почему я уверен, вы усмотрите, что горючие снаряды, найденные на корабле вашем и на корабле контр-адмирала фон-Дезина, пущены вами же по ошибке, приключившейся по причине дыма. Некоторые из моих кораблей были зажжены горючими ядрами, которые, по счастью, потухли. При сем я посылаю вам одно. Принимаю ваше честное слово, что впредь такие средства употреблены не будут против нации, издревле известной великодушной в способах
