Она барабанит по нему пальцами:
– Вот и все, что способен написать мой внук, миссис Проктор. Может, признание написано его рукой, но слова там – не его. Это писал не он. Просто не мог. Признание… – Она на секунду поджимает губы, подбородок ее трясется. – Слишком хорошо написано.
В ее словах чувствуется боль.
Я киваю. Незачем говорить, что я согласна с ней: это и так понятно. Проблема в том, что само по себе эссе не доказывает невиновность Тревора. Но его достаточно, чтобы возникли очень-очень серьезные сомнения.
Ложные признания встречаются чаще, чем считают многие. Кажется немыслимым, чтобы кто-то признался в преступлении, которое не совершал, особенно в таком ужасном. Но бывает всякое. Почти четверть дел, опровергнутых анализами ДНК, базировались на ложных признаниях. Особенно часто такое встречается, когда обвиняемый молод и не слишком умен. Особенно когда допросы затягиваются, а подозреваемый измотан, растерян и им легко манипулировать.
– Кто-то был с Тревором во время допроса? Кто-нибудь из взрослых? Адвокат?
Миссис Мартиндейл качает головой:
– Они сказали, что лучше, если рядом не будет лишних людей. Это может сбить его с толку.
Я чувствую прилив ярости. Ну разумеется, полицейские так сказали. Им легче допросить Тревора, если рядом нет никого из родных, вот только самому Тревору от этого не легче. По закону разрешено допрашивать несовершеннолетнего без присутствия взрослых, но такая практика не приветствуется.
– А что насчет адвоката? – Не раз имея дело с представителями закона, я стала твердым сторонником присутствия адвоката при разговоре с копами.
– Мы не можем себе его позволить.
– Вам не обязательно платить самой. Можно за государственный счет. Вам не сказали?
Она снова качает головой, и мне приходится скрывать свою злость. Не на миссис Мартиндейл – на систему. Полиция действовала в своих интересах, совершенно наплевав на Тревора.
– Даже если не брать в расчет признание, против вашего внука возбуждено уголовное дело, – подчеркиваю я. – Есть двое свидетелей, которые видели его с Джульеттой в день ее исчезновения.
Миссис Мартиндейл разглядывает свою кофейную кружку. На это у нее нет ответа. Скорее всего, ответа вообще не существует. Во всяком случае, оправдывающего Тревора. Наконец она поднимает глаза и встречается со мной взглядом.
– Я не знаю, как бороться за внука, миссис Проктор. Я должна была быть рядом с ним вчера вечером, а меня не было. Мне следовало попросить адвоката, а я этого не сделала. Я не хочу снова подвести его. Он – все, что у меня осталось в этом мире.
В ее словах столько боли и сожаления, что просто сердце разрывается. Я знаю, каково это: быть ложно обвиненным. Каким бессильным и беспомощным себя чувствуешь. Особенно когда ты за решеткой и не можешь себя защитить – только надеяться, что у других хватит сил бороться за тебя. И если есть хоть малейший шанс, что Тревор невиновен, я должна попытаться. Если не я, то кто? Если его осудят и, не дай бог, приговорят к смертной казни за преступление, которого он не совершал, никогда себе не прощу.
– Не могу обещать, что сумею помочь вашему внуку…
Ее глаза благодарно сияют, когда она тянется через стол и накрывает мою руку своей:
– Спасибо.
* * *
Моя первая остановка – полицейский участок Гардении. В отличие от моих прошлых визитов, сейчас здесь кипит жизнь. На парковке – несколько репортерских фургонов, крыльцо со всех сторон окружили камеры, на само́м крыльце охранник устанавливает трибуну. Здесь явно готовится пресс-конференция, чтобы шеф Паркс мог разливаться соловьем о раскрытии дела.
Захожу в участок. Секретарша отвечает на вопросы нетерпеливых журналистов, одновременно жонглируя без умолку звонящим телефоном. Я обхожу ее стороной и иду к двери, ведущей в коридор с кабинетами. К сожалению, секретарша меня замечает:
– Миз Проктор, чем могу помочь?
– Шеф Паркс просил меня зайти. Я знаю дорогу.
Формально я не вру. Он действительно просил, чтобы я пришла дать показания сегодня утром.
– Если позволите, я предупрежу его, что вы здесь…
Я машу ей рукой и улыбаюсь, но не останавливаюсь:
– Не стоит, я сама.
– Миз Проктор…
Я уже держусь за дверную ручку, надеясь, что строгое южное воспитание секретарши не позволит ей устроить скандал, особенно перед толпой репортеров. И прежде чем она успевает что-нибудь добавить, прохожу в дверь и направляюсь прямо в кабинет шефа Паркса в конце широкого коридора с деревянными панелями, даже не удосужившись постучаться.
Должно быть, секретарша все-таки успела предупредить Паркса: он уже поднялся с места, когда я открываю дверь кабинета. Шеф широко улыбается – можно подумать, искренне, если бы не ледяной блеск в глазах.
– Доброе утро, миз Проктор. Я вас не ждал.
– Вы арестовали Тревора Мартиндейла за убийство Джульетты.
Он кивает, его улыбка делается еще шире.
– Так и есть. Вы пришли за своими лаврами?
Похоже, шеф полиции весьма доволен собой.
– Вы уверены, что это Тревор?
– У нас его признание.
– Я читала. Оно очень… откровенное.
– Да, ужасное преступление. Рассматривается вопрос о смертной казни.
Я ошеломлена:
– Он же еще ребенок!
Паркс разводит руками:
– Дело громкое. И такая трагедия…
На самом деле Парксу плевать на трагедию. Его интересует самореклама.
– По-моему, пока расследование не закончено, рановато спешить с выводами. Вы хотя бы поискали каких-нибудь свидетелей, которые могут опровергнуть причастность Тревора к преступлению? Проверили его алиби в день исчезновения Джульетты?
Шеф со вздохом откидывается на спинку кресла:
– Чего вы хотите, миз Проктор? Ведь Ларсоны наняли вас узнать, что случилось с их дочерью? Что ж, теперь мы это знаем – с вашей помощью. Дело закрыто. Вы хотите публичности? Ладно, я приглашу вас на пресс-конференцию.
Я едва не содрогаюсь при мысли предстать вместе с Парксом перед столькими телекамерами. Меньше всего мне нужно растрезвонить, где я сейчас нахожусь.
– Я хочу знать правду, – отвечаю ему.
Паркс закатывает глаза:
– Да вы просто какая-то наивная идеалистка, хотя уже имели дело с системой правосудия.
Я опираюсь рукой о стол:
– Вот поэтому я не уверена в виновности Тревора. Меня саму ложно обвиняли. И я знаю, что бывает, когда вся система против тебя.
Взгляд Паркса становится холодным и жестким, в голосе появляются резкие нотки:
– Парень признался. Дело закрыто.
– Я хочу поговорить со свидетелями – Уиллой и Мэнди.
Шеф полиции багровеет от гнева:
– Ни в коем случае.
Я выпрямляюсь:
– Боитесь, что-нибудь найду и ваши железные улики развалятся на куски?
Он встает и упирается кулаками в стол, подавшись вперед.
– Вы вернетесь к себе в мотель и будете ждать до завтрашнего утра, пока не понадобитесь на слушании. После этого вам здесь больше нечего делать. И уж поверьте моему слову: если вы и дальше будете лезть в это дело, я прикажу вас арестовать. Вам ясно?
Дальше общаться нет смысла – только впустую тратить время на разговоры. Сейчас мне не до этого: нужно продолжить расследование. Я улыбаюсь шефу Парксу самой милой и обезоруживающей улыбкой.
– Абсолютно.
Поворачиваюсь, выхожу из кабинета и, не обращая внимания на толпу репортеров на улице, иду прямо к машине. Не проходит и пяти минут, как я подъезжаю к дому Уиллы Девлин. Никогда не любила, когда мне указывают, что можно делать, а что нет.
26
Ланни
Мне и раньше приходилось сидеть взаперти в доме Кец и Хави. Это полный отстой. Тут нечем заняться, вай-фай дерьмовый, и похоже, я проторчу здесь весь день. Остается только сидеть, скучая по Рейну. Хочется написать студентке Хизер, у которой я гостила, и спросить, как дела, но боюсь показаться странной и навязчивой. Мы ведь не подруги. Да, мы провели вместе много времени, болтали полночи и, кажется, поладили. Но наверняка я для нее просто еще одна потенциальная студентка, которую она может больше никогда не увидеть.
