лоно, и сейчас я остро испытывала нехватку чего-то важного, того, без чего мне просто так не добраться до рая. Но муж будто никуда не торопился, если мои бёдра начинали подрагивать сильнее, он отступал, охлаждая разгорячённую плоть дуновением. Чтобы через минуту начать всё заново. Его язык уверенными движениями оглаживал чувствительный бутон со всех сторон, затем губы втягивали и жадно посасывали, подбрасывая меня к новым вершинам.
— О-о-ох, Ге-ра-а, — я стонала, подавая бёдра выше, цеплялась пальцами за голову между ног. Ещё чуть-чуть, ещё одно сладкое, нестерпимое, жгучее мгновение и я, пересилив себя, всё-таки начну его позорно умолять подарить мне освобождение. А Гера тем временем положил одну ладонь на лобок, усиливая ласки пальцами и надавливая на нужные точки, не отнимая алчных губ. И вряд ли я бы позволила ему остановиться. Слишком жарко, невыносимо знойно и запредельно хорошо, даже остервенело хорошо… «Да-а-а-а!» Время спустя я наконец взмыла вверх за самые высокие облака, пока вокруг меня слепящими пятнами взрывались солнечные фейерверки. Гера, подтянувшись выше, прижался ко мне с пьянящим поцелуем, разделяя со мной вкус моего же удовольствия. После чего лёг рядом, притянув к себе на плечо:
— Как думаешь, ты сможешь когда-нибудь меня простить?
Испытанное наслаждение до сих пор искрило бенгальскими огнями внутри, но я весь вечер раздумывала над тем, что могла бы ответить:
— Не знаю смогу или нет… Но полагаю, что мне бы этого хотелось.
— Отличное начало, — незамысловато ответил он, а для меня его сговорчивость, так и осталась неразгаданной.
Чтобы научиться заново доверять, одной недели, проведённой на двоих, ничтожно мало. Я собиралась уточнить, почему муж, приласкав меня, не попросил ничего взамен, но раздумав минуту-другую не решилась озвучить мысли вслух. Зато пока проваливалась в сон, я чувствовала его поцелуи на макушке и негромкий шёпот казавшихся искренними слов: «Прости, малышка». Печально, что для нас Гера отвёл всего неделю, которая пролетела непозволительно быстро…
На следующий день я проснулась ближе к полудню. Не знаю послужило ли тому причиной вчерашнее поведение мужа и два ярких оргазма, при воспоминании о которых моё лицо моментально расплывалось в улыбке, или я просто устала от эмоциональных качель и таким образом организм восстанавливал потраченную энергию. Заниматься анализом я до сих пор опасалась. Душ, переодевание. Затем завтрак, превратившийся почти в обед. Я знала, что Геры нет, он вчера предусмотрительно сообщил, что сегодня выйдет на работу и вернётся скорей всего поздно, разбирая накопившиеся дела.
Тётушка уже не голосила при виде меня, а лишь споро накрыла стол, расставив миски с супом, салатом, а в третью тарелку накладывала мясные котлеты.
— Тёть Маш, давай без фанатизма. Я столько не съем.
— А ты постарайся, Мира, — невозмутимо отразила женщина в ответ.
У входа в кухню неожиданно раздались мужские голоса, среди которых я различила голос своего водителя Володи. Встречаться с людьми, которые работали на моего мужа — последнее что мне сейчас нужно. Заметалась паническим взглядом по кухне должно быть, нервозно отыскивая шкаф, который поднатужившись смог бы вместить мою тушку. Но благо Мария Мстиславовна не растеряла рассудок в отличие от меня. Она пожала мне плечо ладонью, молчаливо призывая успокоиться и вышла из помещения.
— Так, мо́лодцы. Обед не готов и на кухню пока нельзя. Приходите через полчаса, а лучше через час.
— Тёть Маш, а мы тихонько в углу посидим, — кто-то пробасил.
— Я сказала нельзя, значит нельзя. Если нечем заняться, тогда езжайте в магазин за картошкой.
— Так я недавно привозил целый мешок, — возмутился второй бас.
— Значит привезёшь ещё один. Вас оглоедов разве прокормишь, вы лопаете как не в себя. Так, я всё сказала. Кухня занята. Обеда всё равно нет. Так что брысь отсюда.
Я ни капли не удивилась, что мужские голоса вскоре удалились. И когда она вернулась, то беззлобно подшутила над ней:
— Тебе бы армией командовать тётушка, а не с кухни мужиков выгонять.
— Да ладно, в той армии и без меня найдутся желающие покомандовать, а мне и здесь неплохо. Вот и умница, — похвалила она меня за съеденный суп и салат, — доешь котлетку — получишь мороженое, между прочим, твоё любимое — фисташковое.
— Шантажистка.
— Главное — результат, — ловко отбила подачу невозмутимая Мария Мстиславовна.
Мороженое я любила, поэтому котлетой хоть и давилась, но съела до последней крошки. А может аппетит действительно возвращался. «Лучше бы с такой же скоростью синяки сходили», — подумала грустно. Мороженое взяла с собой. Опасалась, что охранники вернуться раньше обозначенного тётей времени. Она не возражала, довольная хотя бы тем, что смогла меня плотно накормить.
Сегодняшнее возвращение мужа я ждала, не сказать, что с надеждой, но с навязчивым любопытством. Мне было интересно, как он поведёт себя сегодня после вчерашних извинений. Которые по моему скромному мнению, звучали весьма искренне. Гера вернулся поздно, и я по-прежнему не выходила его встречать. Но он сразу прошёл в спальню, потому что прекрасно знал где меня искать. Моё настроение, без видимой причины, вдруг скатилось с любопытства до раздражительности — если бы он не обращался со мной, как неуправляемый псих, и не наградил синяком на пол-лица, то мне не пришлось бы отсиживаться в комнате, прячась ото всех изображая отшельницу.
— Если будешь ужинать в спальне, я попрошу тётю принести тебе поднос с едой, — первое, что услышала, когда Гера зашёл в помещение, на ходу снимая пиджак. Никаких «привет, Мира» или «как твоё самочувствие, дорогая жена». Гера вышел на работу и по возращении снова стал холодным и отстранённым.
— Кстати. — Он вернулся к пиджаку, достал что-то из кармана и бросил на кровать: — Заезжал в обеденный перерыв к твоему гинекологу. Она порекомендовала мазать два раза в день: утром и вечером. Должно помочь восстановиться быстрее.
Я молча вертела в руках тюбик с мазью не зная, как реагировать, не понимая, когда и главное почему моя жизнь превратилась в турецкий сериал. Зачем мне мазь от повреждений в интимных местах, когда мне просто нужен мой муж! Не тот, который причинял вред, бил и унижал, а тот, кто с искренним желанием заботился, уважал и ценил.
— Так что насчёт ужина? — Он стоял возле кровати, возвышаясь бесчувственной монументальной льдиной, и сверлил меня недовольными глазами: — Отправить тётю к тебе?
— Нет, — я переводила взгляд с Геры на тюбик мази в руках, и качала головой. Он расценил моё движение в качестве отказа от ужина, я же думала о том, какой абсурд творился вокруг меня. Тем не менее мазью намазалась…
К концу второй недели моего добровольного заточения, синяк под глазом существенно сократился
