до головы.
Диана, чей силуэт теперь занял все небо, казалась удивленной, словно увидела что-то необычное. Она медленно наклонила голову, как будто почувствовала, что у ее ног шевелятся крошечные фигурки. Безмятежность на лице, отражающемся в водах Speculum, сменилась явной тревогой. Идеально правильные черты, изящный изгиб бровей, едва заметно дрожащий подборок выражали немой вопрос. Но это длилось лишь мгновение. В следующую секунду богиня рассмеялась и медленно развела руками. Сидевшая рядом собака водила носом, будто что-то почуяла.
Вдруг воздух перестал вибрировать. Крики стихли. Поняв свою ошибку, многие женщины силой пытались увести своих подруг из толпы, окружившей озеро, и умоляли их замолчать. Но было слишком поздно. Приглушенный грохот нарастал с каждой минутой. Белый свет луны стал розоватым, а потом красным. Воды озера теперь казались кровавыми, а вся картина – красновато-черной.
Эймерик посмотрел вверх; теперь он был уверен в своей правоте, хотя и чувствовал, как в горле от страха встает ком. Колчан богини превратился в крылья летучей мыши, накрывшие собой всю долину. Благородное лицо красавицы скорчилось в порочной гримасе, настолько непристойной, что в это было невозможно поверить. На месте волос цвета воронова крыла выросли два острых рога, а все тело начало деформироваться, покрываться шишками и уродливыми наростами. Крики ужаса слились в единый хор.
Мы голосили так, что чуть не вывихнули себе челюсти. На фоне неба перед нами вырисовывался дьявол, именно такой, каким мы представляли его в детстве, какого я видел при пересечении воображаемого. Собака превратилась в страшную зверюгу, от рычания которой дрожали каменные стены долины.
Мы бросились наутек, натыкаясь друг на друга, не останавливаясь, чтобы помочь упавшим. Были готовы даже порвать мешавшие двигаться скафандры – так хотелось побыстрее унести ноги подальше от алого сияния дьявола.
Бьющийся в дикой истерике аббат Свитледи окончательно спятил. Не знаю как, но ему удалось обогнать нас и оказаться впереди.
– Стойте! – заорал он, яростно размахивая руками. – Что вы делаете? Я хочу кусок, кусок!
Нам пришлось остановиться, но ненадолго. Один из резервных гидов толкнул аббата с такой силой, что тот, покачнувшись, повалился на землю. И оказался прямо у меня под ногами. Едва соображая, что делаю, я схватил острый камень и ударил Свитледи по голове, разбив шлем. «Ты продал душу дьяволу!» – крикнул я, вне себя от ярости. И снова ударил. Аббат взмахнул руками и остался лежать на земле, как сбитая кегля.
– Эй, ты что творишь? – грозно рявкнул Прометей. И тут же дико завыл. Это стоявший за ним Диксон вырвал у капитана кислородную трубку. Прометей согнулся пополам, в динамиках раздалось жуткое бульканье. Мы снова бросились бежать.
Обезумевшие от ужаса люди неслись куда глаза глядят, пытаясь спастись от возвышавшегося над головами чудовища. Но от дьявола было не скрыться. От дьявола, которого рисовали на народных иконах, изображали на фронтонах церквей, на барельефах склепов. Алое, как огонь, уродливое существо, полное лютой злобы. Пес – то ли черный волк, то ли пантера – беззвучно рычал, оскаливая пасть. Воздух снова завибрировал, теперь предвещая угрозу.
Эймерик не смог подавить в себе страх, от которого кровь стыла у него в жилах. Но с ним он уже был знаком, чувствовал его когда-то – в темноте и в тишине подземных тюремных коридоров, сырых переходов между камерами, в живых изгибах неясных ночных теней, в созерцании воображаемых картин о торжестве смерти. Он знал, как не позволить ужасу парализовать себя. Надо просто быть уверенным в том, что его природа эфемерна, и ждать, когда все исчезнет.
Ждать пришлось недолго. Через несколько секунд гигантское чудовище начало выцветать, будто из вен вытекла кровь. Красный свет сменился серым, тело начало расслаиваться, и сквозь тонкую паутину белесых хрящей стал просачиваться лунный свет. С тающих крыльев закапала белая, как молоко, жидкость. Фигура огромного зверя съежилась в бесформенный комок пористого вещества. Он все уменьшался и наконец полностью исчез. А тело гигантского дьявола рассыпалось в пыль, оседавшую на поверхность озера и оставлявшую на воде белые пятна.
Воздух перестал вибрировать, подул легкий ветерок, который рассеивал крики женщин, бегущих от Speculum Dianae.
Аббат был до сих пор жив. Мы уже снова спустились в долину, где лил дождь и завывал ветер, а в динамиках все еще слышался его слабый голос: «Они не верят в это больше, не верят! – бредил он. – Последняя богиня, последняя богиня Олимпа! Я почти ее поймал! Боже мой, дай мне умереть поскорее, не оставляй в моих глазах отпечаток смерти!»
Однако до Свитледи нам не было никакого дела. Мы продолжали бежать изо всех сил, едва поспевая за резервными гидами. Красный свет за спинами заволокло туманом, но оборачиваться никто не осмеливался. Мы не обращали внимания на холод и дождь и безумно хотели только одного – быстрее добраться до корабля.
Наконец мы увидели шаттлы. И в тот же миг в динамиках раздались последние слова аббата, очень тихие, напоминающие вздох: «Я почти ее поймал… Это невозможно! Дайте мне кусок, всего один кусок!.. О неверие!» Потом, к нашему облегчению, все стихло.
Взволнованный и торжествующий Эймерик поднимался на холм. На полпути к вершине он услышал за спиной изумленные крики. Обернулся и поначалу сам удивился тому, что увидел.
Белесые пятна, последние следы исчадия ада, располагались на воде в форме креста, от которого исходил свет. Заметив его, разбегающиеся женщины обернулись. Одни бросились обратно к озеру, другие упали на колени и стали креститься. Словно только что принимали участие в крестном ходе в честь Девы Пилар.
Изумление Эймерика быстро прошло. Он понял, что, увидев дьявола, многие женщины призвали на помощь небо. Та же самая сила, которая вызвала Диану и которую инквизитор собирался обезвредить, помогла обрести форму этому кресту. Но он уже исчезал, потому что был таким же эфемерным, как и другие видения этой безумной ночи.
Пожав плечами, инквизитор пошел дальше. Но сделав несколько шагов, услышал приветствующие его голоса. Посмотрел вверх и остановился. Вниз по склону, выкрикивая его имя и победно взмахивая руками, к нему бежали солдаты, которые не бросили своего командира.
Они окружили Эймерика, не давая ему пройти, и встали перед ним на колени. Гальсеран, улыбаясь, неловко заключил его в свои объятия. Такое происходило с инквизитором впервые и совсем ему не понравилось. Но после Гальсерана его обнял лучник с седой бородой, а потом и все остальные офицеры по очереди.
Эймерик ужаснулся при мысли о том, что сейчас его торжественно поднимут на руки и понесут. Чтобы ничего подобного не случилось, он запел Salve Regina своим далеко не музыкальным голосом.
