Читаем без скачивания Башня птиц. Авторский сборник - Олег Корабельников

Иногда Лягушатник обращался к Зое и просил что–нибудь подать или подержать. Он никогда не бросал слова через плечо, а всегда ловил ее взгляд, спокойный, доброжелательный, и не забывал сказать «пожалуйста».

Анкилостома только изредка заглядывала в полуоткрытую дверь, и он, поймав ее отражение в стекле террариума, не оборачиваясь, поднимал руку. Анкилостома произносила что–нибудь веселое или язвительное и уходила к себе. Из ее комнаты допоздна доносился скулеж собак.

В перерывах между опытами Лягушатник варил кофе, расслаблялся в кресле и беседовал с Зоей о вещах посторонних и к науке отношения не имеющих. Он спрашивал ее о деревне, где она родилась, вслух тосковал о том, что давно не был у родителей, вспоминал веселые истории о том, например, как опрокинулся террариум и лягушки разбежались по этажу, или о том, как в детстве он запрягал жуков в соломенную повозку, или о дрессированной мышке, жившей у него в ящике письменного стола. Зоя смеялась, где надо или задумывалась, где стоило погрустить. Собеседницей она была неважной, но слушала хорошо, поэтому хотелось рассказывать о чем угодно, даже о своих опытах. Порой Лягушатник увлекался и начинал рисовать перед ней сложные химические формулы, потом спохватывался, смеялся и комкал бумагу. Но она внимательно заглядывала через его плечо, кивала головой, соглашалась, что кривая поглощения и в самом деле должна идти круто вверх, а потом обрываться до нуля.

Когда Зоя уходила домой, он еще сидел дотемна за приборами, заканчивая опыт или приводя в порядок записи. В эти часы он подолгу и неспешно обдумывал свои слова, поступки и пытался разобраться хотя бы в одном человеке — в самом себе. Но это удавалось ему плохо. Иногда он ловил себя на том, что ему нравится Зоя, и тотчас же он вспоминал ее лицо, голос, грубоватый немного, но все равно приятный, ее немногословность и какую–то особую душевную податливость. Казалось, что из нее можно вылепить что угодно. Тогда он подумывал, что можно вылепить из нее идеальную жену. Он подсмеивался над собой, когда вспоминал, каким разборчивым был в юности, даже от Аллы отказался, умной и красивой, а теперь готов жениться на деревенской дурнушке, единственно для того, чтобы она стирала ему рубашки и жарила котлеты. Но даже в мыслях он обращал все в шутку и самому себе не верил.

Однажды к нему пришла Анкилостома, уселась на Зоино место, долго смотрела в затылок ему и наконец спросила:

— Ты меня по–прежнему не любишь?

— Безумно, — ответил он.

— Безумно да или безумно нет?

— Понимай как знаешь. Ты ведь умная, — сказал он, сбрасывая дохлую лягушку в лоток.

— Прекрасный жест, — сказала она, наблюдая за движением его руки. Жест служителя, корриды. Бедные твои любовницы. Таким же изящным жестом ты их отбрасываешь от себя.

— Сотнями. На прошлый вторник их пришлось сто четырнадцать.

— А Зоя у тебя под каким номером?

— Без номера. Она вне конкуренции.

— Невеста?

— Пожалуй, да.

— Она счастлива от этой новости? Должно быть, у нее веснушки на лоб вылезли.

— Не знаю. Я как–то не говорил ей об этом.

— Ну, а ты сам?

— Почти.

Анкилостома встала, походила по комнате, два шага вперед, два назад, а больше не расходишься по этой комнате.

— А ты знаешь, у меня кое–что получается. Я показывала предварительные результаты Серегину, он обещал поддержать, очень хвалил.

— Я рад за тебя. Ей–Богу рад.

— Если я защищусь, это будет здорово, да?

— Несомненно. Докторов наук в твои годы не так уж и много.

— Тогда, быть может, у меня будет время заняться собой… Послушай, ты на самом деле решил жениться на ней?

— А почему бы и нет? Она будет идеальной женой. Если, конечно, согласится.

Анкилостома фыркнула.

— Она побежит за тобой на пуантах, милый, хотя уж на чем, на чем, а на них ее представить невозможно. В ее годы и при ее наружности выйти замуж за кандидата наук!..

— А ты злая. Тебя недаром студенты дразнят.

— Тебя тоже, дорогой. Не огорчайся.

— У меня такое ощущение, что ты сама пошла бы за меня.

— Оно тебя не обманывает. Ты не ошибся.

— Будем скрещивать лягушек с собаками?

— Ты все превращаешь в шутку, притом в глупую.

— А разве ты всерьез?

— Ну ладно, хватит об этом. Раньше ты как–то обходился без лаборантки.

— Ну уж нет. Хватит так хватит. Давай о погоде. Лягушки мои расквакались, к хорошей погоде, должно быть.

— Ты ошибся. К ненастью. К урагану, к смерчу, к огнедышащей лаве любви.

— Пора нам наложить на это слово табу.

— Прекрасно. Ни слова о любви. Все. А знаешь, я ведь тебе тоже какой–то там родней буду, я ведь тебе Зою сосватала. Это называется — сваха?

— Что ты, милая! Это называется — сводница.

— А катись ты. У меня собаки жрать хотят.

Она ушла, а Лягушатник сам вымыл посуду, прибрал на столе, погасил свет, посидел еще немного в полутьме, глядя на свое отражение в зеленом темном стекле, мерцающем изнутри желтыми глазами, и казалось, что лягушки все понимают, все прощают ему, даже свои завтрашние муки и завтрашнюю смерть.

3

Как бы то ни было, но после этого разговора Вадим задумался почти всерьез о своей возможной женитьбе. Правда, его чувства к Зое не слишком напоминали описания классиков, но он справедливо полагал, что каждый любит по–своему, и, быть может, это и есть его потолок и выше подняться он не сможет. Привыкнув обходиться малым, он не требовал слишком пылкой любви от других и был не вправе ждать чего–то особенного. Его беспокоило только одно: что ответит сама Зоя. Он снова и снова анализировал свои чувства, подолгу рассматривал в зеркало свое лицо, купил новый костюм и теперь в лаборатории старался работать с распахнутым халатом. В эти дни от него пахло одеколоном, щетина с подбородка исчезла и прическа была безукоризненной. Он придумывал десятки вариантов своего объяснения, волновался, ронял на пол пробирки и однажды вызвался проводить Зою домой.

Жила она на квартире, в неблизкой слободе. Они шли по мокрому сентябрьскому асфальту, и Зоя, засунув руки в карманы плаща и немного сгорбившись, загребала туфлями бурые листья, отвечала тихим голосом и все смотрела себе под ноги, словно надеялась найти что–то недавно потерянное. Мимо шли прохожие, изредка по шоссе проносились машины, заляпанные грязью до стекол, а Вадим все говорил и говорил. Ему было очень легко с ней, казалось, что никогда больше у него не было таких счастливых минут, когда все идет прекрасно, все удается, слова приходят сами собой, и тихая девушка слушает его, улыбается. И он сам себе казался легким, красивым.

Они зашли в старый деревянный клуб на окраине города, где скрипели полы и маленький зал был заполнен молодежью, отпускающей громкие реплики, хохочущей, лузгающей семечки. Сзади целовались, он слышал дыхание, шепот, шуршание капронового чулка, трущегося о сиденье, и почти забытое волнение от близости девушки, от запаха ее мокрых волос, от теплого плеча, прислонившегося к его плечу, вдруг пришло к нему…

На экране скользили цветные тени, они говорили о чем–то, кажется, там, на вертикальной простыне, кому–то приходилось туго, а кому–то наоборот, но он не слышал почти ничего, кроме ее ровного дыхания, не изменившегося даже тогда, когда он протянул руку и обнял ее за плечи.

И он словно бы отделился от душного зала и улыбнулся тому удивительному чувству внутреннего покоя и умиротворенности, когда она положила свою руку на его колено, мягко погладила и взглянула ему прямо в глаза. По ее волосам, щекам, плащу бежали разноцветные тени, он притянул ее к себе и дотронулся губами до уголка ее рта.

— Уйдем отсюда, — шепнул он.

Она молча встала. Наступая на ноги соседям, они пробрались к выходу. Он долго не мог справиться с крючком двери, а когда распахнул дверь и в зале засвистели им вслед, он взял Зою за руку, и они вышли в темный двор, где только лужи маслянисто поблескивали под светом маленькой грязной лампочки над входом.

И он, словно бы больше не оставалось времени, словно кто–то отнимал ее и через минуту будет поздно, здесь же, на крыльце, притянул ее к себе, всем телом ощутив податливость и мягкость ее тела, и поцеловал.

Потом они шли по незнакомым ему улицам слободы, где лаяли собаки, из освещенных окон доносились звуки включенных телевизоров, и он молчал, быть может, потому, что чувствовал — слова не нужны. Только у самой калитки, снова ощутив страх возможной потери, он сказал:

— Давай подадим заявление. Завтра же. Ты согласна?

Зоя погладила его щеку, серьезно поглядела в его глаза и сказала:

— Хорошо. Завтра.

4

После угара и суеты свадьбы, на которой слишком много пили и шумели все сплошь ее родня, они стали жить тихо и ровно. Выбитый на время из колеи, Вадим снова засел за работу. Теперь они оба задерживались допоздна, оба возились со своими лягушками, шприцами, пробирками. Домой приходили усталые, голодные, но Зоя всегда находила время, чтобы прибрать в квартире, выгладить для него сорочку, приготовить ужин. Он уходил в маленькую комнатку без окон, громко именуемую кабинетом, печатал на машинке очередную статью и был счастлив, что наконец–то нашел то, что искал все эти годы: тихую и ласковую жену, все понимающую, не обремененную ни лишними знаниями, ни броской внешностью, и думал, что судьба таких женщин, как Зоя, так же естественна и справедлива, как течение рек, падение листьев, шум дождя. В конце концов, думал он, предназначение женщины в том, чтобы служить мужчине, быть верной подругой, облегчать ему трудную жизнь и подчинять свои желания его нуждам.