Читаем без скачивания Башня птиц. Авторский сборник - Олег Корабельников

Он распахнул дверь в спальню. Горела настольная лампа, но Зоино лицо было в тени, она спала, нечесаные волосы, спутанные жаром и болезнью, закрывали лоб. Неожиданно для себя он взял расческу и стал расчесывать волосы, некрашеные, жесткие. Она проснулась и молча глядела на него и снова ему показалось, что она знает обо всем намного больше и понимает намного лучше, нежели он сам. И ему не захотелось отгонять от себя это ощущение, он не испугался его, а сказал:

— Мы так одиноки с тобой, милая.

— Неправда, — сказала она тихо, — это ты одинок, а я нет. У меня есть ты, а у тебя только ты сам. И больше никого.

Он слегка удивился тому, что она впервые не согласилась с ним, но удивление его притупилось вином, он лег рядом с ней, не раздеваясь, и осторожно обнял ее за плечи. Она не повернулась к нему, а так и осталась лежать на спине, глядя в потолок.

— У меня тоже есть ты, но от этого мое одиночество почему–то не слабеет.

— Очень просто. Ты видишь во мне только себя, а меня самой для тебя не существует. Ты одинок потому, что не умеешь любить. Даже я более счастлива, хотя ты и не любишь меня.

Ему стало не по себе оттого, что она сказала ему вслух то, о чем он думал только что.

— Неправда, — сказал он, зная, что лжет, — неправда, я люблю тебя. У меня больше никого нет, кроме тебя, но мое одиночество не уменьшается от любви. Это ложь, что любовь спасает человека от разобщения. С самого рождения любой человек одинок. Любовь, дружба, общие цели — это лишь иллюзии, придуманные самим человеком, чтобы не так страшно было жить. Мы беззащитны перед судьбой, болезнями, смертью…

Он говорил еще долго, уже по привычке втянувшись в долгую и, как ему казалось, умную беседу, если бы Зоя не рассмеялась. Такого не случалось никогда. Он хотел рассердиться, но вспомнил о ее болезни, к тому же кружилась голова, было страшно и сладко от вина, странного разговора, поэтому он только сел на кровати, внимательно посмотрел на Зою и пожал плечами.

— Ты говоришь глупости, — сказала она. — Пойми меня правильно, Вадим, я очень уважаю твой ум, но сейчас ты страшно глуп. Неужели ты думаешь, что я ничего не понимаю? Я ведь для тебя просто деревенская дурочка, с которой и спроса мало. Ты — ученый, я — простая девушка без образования и воспитания. Но разве ум — это диплом или степень, или эрудиция и умение говорить о философских проблемах? Я дурочка только для тех, кто хочет видеть меня такой. Ты хотел видеть во мне отражение самого себя — и я стала такой. Ты хотел, чтобы я стала помощницей в твоей жизни, чтобы дома было чисто, было кому стирать и готовить, — я к твоим услугам. Ведь я пришла к тебе лаборанткой, ею я и осталась даже в этом доме. Я просто стала такой, какую ты ждал.

Вадима замутило, должно быть, от вина. Он раскрыл окно и вдохнул поглубже.

— Но почему ты сделала так? — тихо спросил он. — Ты обманула меня. Это подло. Это мимикрия. Ты, как камбала, меняющая свой цвет. Подло же это, ты понимаешь?

— А вот ты не понимаешь, что это и есть любовь. Я люблю тебя, а когда по–настоящему любишь, то растворяешься без остатка.

Вадим включил верхний свет, ему казалось, что в комнате слишком темно, и, может быть, вместо Зои лежит чужая женщина, а он просто не видит и обманывается знакомым голосом. Но ничего нового он не увидел. Круглое некрасивое лицо Зои было обычным, разве что щеки более румяные от жара, да лоб бледный и потный.

И он растерялся именно оттого, что внешне в ней ничего не изменилось, и тогда померещилось ему, что кто–то другой забрался в ее тело и говорит оттуда, смеется над ним, издевается.

«Что же будет с нами? — подумал он. — Что же теперь будет с нами?»

А ей сказал:

— Ты больна, Зоя. У тебя высокая температура, тебе надо спать. Успокойся, это пройдет.

— Конечно, пройдет. Ты прав, это, наверное, болезнь сняла с меня тормоз. Вот я и говорю тебе все это. А зачем? Разве что–нибудь изменится? Да нет, ничего. Ты не способен к мимикрии, ты никогда не сможешь понять другого человека, потому что не сможешь отречься от себя. Вот ты и одинок. Ты всегда считал себя выше меня, а вот видишь, как выходит: ты и не знал меня вовсе. А я знаю тебя лучше, чем ты сам.

Она снова рассмеялась знакомым смехом, в общем–то необидным, но все равно Вадим слушал его и чувствовал себя униженным. Ему было неприятно, словно бы он уличил ее в обмане, в подделке, в измене.

— Что же теперь будет? — спросил он.

— Да ничего не будет. Наутро я снова стану прежней, такой, какую ты привык видеть. Тебе нужна такая жена, ну и ладно, я не против… Поговорили и хватит, пожалуй. В следующий раз, как заболею, выскажу остальное. Я хочу спать. Ты ложись, уже поздно.

— Да, — сказал он, — уже поздно. Я потом. Ты извини, я потом. У меня статья недописанная. Я приду. Потом приду. Спи.

Он погасил свет и, забыв пожелать спокойной ночи, прикрыл за собой дверь, ушел в маленькую комнатку, сел там прямо на пол и долго сидел в темноте, стараясь ни о чем не думать, тем более о статье.

5

Два дня он не ходил на работу, а сидел дома, следил, как постепенно выздоравливает Зоя, как снова она становится молчаливой и покорной, снова превращается в привычную, знакомую женщину, которую можно звать не только по имени, но и просто — жена. Тот разговор, казалось, забылся между ними, да, пожалуй, и разговора–то особенного не было. Она была больной, он пьяный и усталый, и мало ли чего могло показаться в обычных словах в ту ночь.

Он ухаживал за ней, получая странное удовольствие от того, что нужен другому человеку, живому, единственному, а не просто абстрактному человечеству, для которого, как он думал, он и живет, и работает, и мучает невинных лягушек.

Они разговаривали и в эти дни, но разговоры их были просты: о погоде, о болезнях, о близком отпуске, словом, разговоры, придуманные людьми для того, чтобы скрывать свои мысли.

Когда он пришел в лабораторию, то увидел, что в тот раз он оставил окно открытым и ветром опрокинуло один террариум. Он лежал на полу, вода уже высохла, а лягушки разбежались по комнате и было слышно, как они шлепают мягкими лапами то под столом, то под умывальником. Он посидел в кресле, лягушек ловить не хотелось и совсем не удивился, когда пришла Алла, села позади него и так сидела, щелкала пальцами, посвистывала, мурлыкала себе под нос.

— Ну, как американцы? — спросил он. — Еще не утерла им нос?

— Чистого носового платка не нашлось. А я вижу, ты стал гуманным лягушек на волю выпустил.

— Да, теперь очередь за тобой. Отпусти своих псов на свободу. Лето ведь, им гулять хочется.

— Хорошо. Непременно. Сейчас же.

Она встала, и он услышал, как она уходит, как идет по коридору, гремит дверьми, а потом заскулили собаки, застучали когтями по бетону, и вскоре их лай послышался за окном.

А потом он услышал голос Аллы. Она кричала что–то веселое, совсем несолидное, смеялась там, во дворе, и, наверное, бегала наперегонки со своими собаками.

Он тоже вышел во двор и увидел, что так оно и есть. Зачуханные псы со свалявшейся и грязной шерстью, с глазами, слезящимися, мутными, но все равно счастливыми носились по двору, лаяли, валялись в пыли, теребили пушистые желтки одуванчиков, а сама Алла догоняла их, валила на землю, падала, трепала их и смеялась, как маленькая девочка, одуревшая от солнца, травы и пахучей собачьей шерсти.

Из окон высовывались люди, они показывали на нее пальцами, кое–кто хмурился, а сам Лягушатник сел на корточки у нагретой солнцем стены, курил и, не жмурясь, смотрел на все это, и было ему хорошо и даже весело.

Алла подбежала к нему, бухнулась с размаху на колени, рассмеялась громко, и он увидел, что по щекам у нее протянулись струйки размазанной туши и глаза красные.

— Не плачь, — сказал он. — Все прекрасно.

Он протянул руку, чтобы погладить по волосам, но она резко увернулась, засмеялась еще громче и сказала:

— Лето пришло.

— Да, — согласился он.

Подбежала дворняга, самая лохматая, со стеклянной фистулой, свисающей, как сосулька, с ее живота, и завиляла хвостом, словно приглашая еще подурачиться, побегать, порадоваться свободе и чистому воздуху.

— Давай побегаем, — сказала Анкилостома неизвестно кому. — Ну, давай!

И так как дворняга ничего не ответила, то Лягушатник сказал за двоих:

— Давай.

Гололед

В восемнадцать пятьдесят шесть Владимир Антипов нарушил заповедь города. Он выбежал из–за угла и, не отрывая взгляда от открытой двери магазина, побежал через дорогу. Длинная стрелка часов, висящих у магазина, двигалась к вершине круга, и он старался опередить ее.

У дверей стоял скучающий долговязый парень в мятом халате и, посматривая на свое левое запястье, тоже ждал, когда стрелка доберется до цифры двенадцать, чтобы поднять железный крюк и накинуть его в крепкую петлю.

И Буданова тоже торопили секунды. Они появлялись из ничего на зеленоватом экранчике его электронных часов, беспрерывно превращались одна в другую, и это перетекание заставляло нервничать, когда никак не загорался зеленый свет, и Буданов вынужден был сдерживать «Жигули».