Пересвет в отличие от многих маковецких отшельников относился к Стефану с симпатией. Он видел, что Стефан не зря прожил несколько лет при княжеском дворе. Стефан был сведущ не только в церковной литературе, но и в книгах сугубо мирских. Ему довелось прочитать переведенные на русский язык труды византийских хронографов, сочинения древних латинских и греческих авторов, таких, как Цицерон, Тит Ливий, Плутарх, Геродот и Аристотель. Стефан прекрасно знал не только стародавнюю историю русов, хазар, ромеев и германских народов Европы, но и политические интриги нынешних государств, соседствующих с Русью. Живя в Москве, Стефан пользовался покровительством митрополита Алексея, человека очень образованного и участвующего во всех межкняжеских склоках, блюдя интересы Московского княжества. Даже гордыня Стефана не казалась Пересвету чем-то непростительным, поскольку он сознавал, как далеко глядит и как широко мыслит этот человек. По начитанности со Стефаном не мог сравниться никто из маковецких монахов. К тому же Стефан знал греческий язык.
Пересвет полагал, что преемником Сергия в Троицком монастыре должен был стать именно Стефан. Конечно, Стефан уступает Сергию в святости и бескорыстном подвижничестве во славу евангелических ценностей, зато он прекрасно образован и умеет красиво говорить. Причем, убеждая собеседника в своей правоте, Стефан ссылается не только на тексты из Святого Писания, но и на сочинения древних философов и риторов. Пересвет успел заметить, что в риторических приемах тягаться со Стефаном не может никто из маковецких отшельников, в том числе и Сергий Радонежский.
* * *
Вернувшись на Маковец, Стефан поведал братии, что митрополит взял время на обдумывание того, кому из здешних схимников доверить игуменство в случае, если Сергий покинет сей бренный мир. Впрочем, по самодовольному виду Стефана было видно, что митрополит уже остановил свой выбор на нем, а его ссылка на обдумывание — это не более чем жест сострадания к больному Сергию. По монастырской иерархии при нынешних обстоятельствах старшинство принадлежало иеродьякону Симону, однако Стефан после встречи с митрополитом позволял себе вступать в спор с Симоном по любому поводу. Чувствуя за собой покровительство митрополита, Стефан вел себя все более властно и вызывающе. Ни Симон, ни кто-либо другой из маковецких отшельников не осмеливались перечить Стефану, опасаясь мести с его стороны.
В первый же вечер после возвращения из Москвы Пересвет пришел в келью к Ослябе. Перед этим во время ужина Пересвет шепотом намекнул Ослябе, что у него к нему имеется очень важный разговор.
— Знаешь, брат, кого я повстречал в Москве, прибыв туда вместе со Стефаном? — с горящими глазами проговорил Пересвет, усевшись на узкое ложе своего друга. В тесной келье больше просто было не на что сесть.
— Неужели самого папу римского? — с хмурым лицом съязвил Ослябя, сидя рядом с Пересветом и снимая с себя грубую веревку, заменявшую ему пояс.
— На площади возле Успенского храма я столкнулся с мужем моей сестры, — продолжил Пересвет, не обратив внимания на язвительность Осляби. — Велемир Проклович заимел какие-то торговые дела в Москве. Поскольку я был в рясе, то он меня, конечно, сразу-то не узнал. А узнав, страшно изумился тому, что я в монастырь подался. В беседе с Велемиром Прокловичем проведал я немало интересного. — Пересвет придвинулся поближе к Ослябе, слегка толкнув его в бок. — Оказывается, наказал-таки Господь боярина Будивида за его гнусное дело с письмом подметным. Свалила его тяжкая хворь и гложет изнутри, как ядовитый червь. Видя, что лекари излечить его не могут, Будивид принялся каяться Господу во всех своих грехах. На покаянии в присутствии священника Будивид признался, что злокозненное письмецо на бересте было написано его рукой, мол, он подделал мой почерк, дабы ввести в заблуждение моих родителей. О том же Будивид поведал и моему отцу, прося у него прощения за это.
Далее Пересвет сообщил Ослябе, что князь Корибут Ольгердович отдалил от себя Будивида, узнав про его признания. Брата же Пересвета Корибут Ольгердович вновь взял в свою дружину.
— Отец мой опять в ближней княжеской свите состоит, — молвил Пересвет радостным голосом. — Со слов Велемира Прокловича выходит, что родитель мой ищет меня повсюду, дабы вернуть в отчий дом. Выходит, что есть справедливость на белом свете!
— Все под Богом ходим, — сухо обронил Ослябя, — все рано или поздно получим от Господа воздаяние по делам своим.
— У меня имеется и для тебя благостная весть, брат. — Пересвет намеренно сделал паузу, чтобы заинтриговать друга.
Однако Ослябя был спокоен и невозмутим. Он склонился над масляным светильником, поджигая его фитиль от догорающего свечного огарка.
— Масло конопляное привез ли? — промолвил Ослябя, не глядя на Пересвета. — А то ведь я остатки масла вчера в светильник слил.
— Купил я тебе масло и конопляное, и льняное, брат, — сказал Пересвет. — Токмо речь теперь не об этом.
Дрожа от радостного возбуждения, Пересвет поведал Ослябе о том, что боярышня Чеслава недавно овдовела. Муж Чеславы скончался от ран, полученных в битве с тевтонцами.
— По Кориату уже и сороковины справлены, — молвил Пересвет, — а через полгода Чеславе можно будет траур с себя снять. Велемир Проклович поведал мне, что несчастлива была Чеслава за Кориатом, сыном Ерденя. Ревнив был покойный Кориат и в хмельном угаре частенько поколачивал бедную Чеславу. Отец Чеславы не раз поминал тебя добрым словом, брат. — Пересвет похлопал Ослябю по плечу. — Ну, что скажешь? Сердце у тебя не екнуло, а?
— Благодарю за известия, друже, — тихим и безразличным голосом промолвил Ослябя. — Ступай к себе в келью, мне спать пора.
— Я тебя не узнаю, приятель! — разочарованно воскликнул Пересвет. — Ты не в своем уме, что ли?! Не ты ли талдычил мне постоянно, что милее Чеславы для тебя нет женщины на свете. Божьим провидением случилось так, что Чеслава больше не связана узами брака. Езжай, дурень, в Брянск и бери ее в жены.
— Я свой выбор уже сделал, — сказал Ослябя. — Монаху нельзя иметь семью. Токмо в одиночестве можно быть бедным и не унижать своей нищетой ближних. Лишь в одиночестве возможно подлинное служение Богу. Не зря же сказано апостолом Павлом: «Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене».
— Ты еще не пострижен в монахи, брат, — заметил Ослябе Пересвет. — Ты пока еще послушник, как и я. Не будь же дурнем, не отказывайся от своего счастья, которое само идет к тебе в руки. Ты же отличный воин, а каков из тебя получится монах, еще неизвестно.
