На обратном пути из Казани в Пензу на станции Разуваевка встретил семь офицеров с цифрой 71 на погонах, подо шел к ним, объявил, что я их командующий дивизией и просил назвать свои фамилия. Оказалось, что все семеро едут из Вильны из 28-й дивизии[130] на формирование 281-го пехотного Дрисского полка.[131] Мы успели вместе отобедать и о многом столковаться.
Первым днем мобилизации считалось 1 июня.
В Пензе формировались: штаб дивизии со всеми при нем учреждениями, дивизионным лазаретом, обозом и двумя полевыми госпиталями, 281-й Дрисский и 284-й Чембарский полки. 282-й пехотный Черноярский полк формировался в г. Златоусте Уфимской губернии и 283-й пехотный Бугульминский[132] – в Самаре.
Уже тогда и в печати, и в обществе постоянно раздавались неблагоприятные отзывы о запасных. О них иначе не говорили, как с насмешкой; даже в такой крупной газете, как «Новое время», в еженедельных приложениях появлялись карикатуры на запасных – «дяди на позициях», причем дяди изображались грузными, с огромными, навьюченными мешками на спине, опиравшимися на винтовку как на палку и так далее. Из армии шли тоже нарекания, и все неудачи приписывались главным образом неподготовленности запасных.
Такое отрицательное отношение побуждает меня особенно подробно остановиться на ходе мобилизации. Было бы странно ожидать, что запасные, особенно старших сроков службы, могут вернуться обратно в строй также подготовленными, как и при увольнении в запас. Жизнь в деревне кладет на них свой отпечаток, а с годами они тяжелеют, утрачивают ловкость и быстроту движений. Но стоит ими хорошенько заняться, правильно поставить требования, и они быстро вновь становятся настоящими солдатами. Быстрота же и ловкость движений восстановляются постепенно лишь на походе.
Мобилизация шла правильно, согласно мобилизационных планов, люди и лошади являлись в установленные сроки. Население губерний Пермской, Уфимской, Пензенской и Самарской, крупное, крепкое по телосложению, коренное русское, кроме татар и мордвы.
Призваны были все сроки до 1887 года включительно, то есть до 38-летнего возраста.
С запасными пришли и их семьи: жены, дети, сестры, все в своих лучших нарядах, и когда, бывало, полки выходили на стрельбу или на занятия, за ними шла вся их родня, размещалась поблизости и следила за ходом учения. Кадровых солдат пришлось не более 360–400 человек на каждый полк. Офицеры на формирование полков были назначены из Виленского военного округа из состава 27-й,[133] 28 и 40-й[134] дивизий. Кроме того, распоряжением Главного штаба в дивизию были присланы 80 прапорщиков запаса, по 20 на каждый полк.
Командирами полков были назначены: 281-го пехотного Дрисского – полковник Широков, 282-го Черноярского – полковник Тихонов, 283-го Бугульминского – полковник Зарако-Зараковский[135] и 284-го Чембарского – полковник Сорнев. Бригад: 1-й – генерал-майор Погорецкий,[136] 2-й – генерал-майор Нуджевский. Дивизии была придана 28-я артиллерийская бригада[137] из Ковно, командир бригады генерал-майор Путинцев.
Назначение 28-й артиллерийской бригады было особенно выгодно для дивизии, так как бригада уже два года была снабжена новым прицелом с угломером и успела обучиться обращению с ним в специально-артиллерийском сборе.
Начальником штаба дивизии был назначен Генерального штаба полковник Скалон, мой однополчанин по Семеновскому полку, адъютантом по строевой части Генерального штаба капитан Борк. Прекрасным офицером оказался перешедший к нам из управления 54-й резервной бригады старший адъютант по хозяйственной части капитан Мухин.
Начальник 54-й резервной бригады, формировавший из первых батальонов 54-ю пехотную дивизию, вполне придерживался правила: своя рубашка к телу ближе, все лучшее брал в 54-ю дивизию, а в 71-ю – что останется. Но судьба нам покровительствовала. Например, 54-я дивизия, считая, что она берет лучших лошадей, отобрала себе самых видных жеребцов, особенно бывших выездных выкормков местных богатых купцов, а нам оставила всех кобыл. Когда начальник обоза и взводные командиры стали на это жаловаться, я поспешил их успокоить и запретил настаивать на передаче нам хотя бы части жеребцов. Мне впервые пришлось быть на Поволожье, и я верить не хотел глазам, какие поступали лошади от населения – крупные, отличного склада, сильные, многие с большим ходом.
Очень быстро сказались последствия такого дележа: жеребцы разбивали коновязи, ржали, не выедали корма, начали худеть, а впоследствии, на походе, стали разбивать вагоны, причем многие калечились. Кобылы же прекрасно пошли в работу и в течение всей войны сослужили нам великую службу, обслужив и свою дивизию, и Забайкальскую казачью.
31 мая штаб дивизии получил список домов, в которых были расквартированы люди, и отдельно список домов по номерам, в которых были построены кухни.
На другое же утро пошел лично осмотреть кухни. У ворот ближайшего из домов увидал солдата, разговаривавшего с местными жителями. На мой вопрос:
– Есть ли в доме солдатская кухня?
Он ответил:
– Есть, Ваше благородие.
– Ну покажи.
Он показал кухню.
– А остальные на главной улице показать можешь?
– Могу, пожалуй за мной.
И всюду провел меня, толково на все отвечал, но продолжал титуловать Ваше благородие и обращаться на ты. Обойдя дома на главной улице, я спросил:
– А в которой из боковых есть еще кухни?
– Да вот на ближайшей, налево в третьем доме.
– Наверное знаешь?
– Да как же мне не знать, когда я сам на ней работал до трех часов ночи, не сомневайся.
И действительно провел на кухню. Там мы застали фельдфебеля, распоряжавшегося насчет обеда и который на мое приветствие ответил:
– Здравия желаю, Ваше превосходительство.
Мой проводник посмотрел на меня, но, видимо, не убедился, потому что до конца обхода продолжал говорить Ваше благородие и на ты.
Когда мы все обошли, я его поблагодарил за толковое объяснение и спросил по какому он сам мастерству?
– Печник, Ваше благородие.
– Вот ты такой смышленый, а почему же мне говоришь Ваше благородие, разве не разобрал, что я генерал? Да и фельдфебель же, ты слышал, ответил мне Ваше превосходительство.
Он только как бы виновато улыбнулся и проговорил:
– Виноват, Ваше благородие.
На этом мы с ним и расстались.
А многие из старых запасных, знавших меня, правильно меня титуловавших, первое время со мной говорили на ты. Как часто бывало, вечером идешь по улице и встречаешь бородача солдата, который становится тебе во фронт, приложив правую руку к околышу фуражки, а на левой сидит дитюшка. Никогда раньше не видел я так наглядно, как нежно мужики любят своих детей, как они с ними ласковы по-своему. Вообще, эта мобилизация представила яркую бытовую картину, которая навсегда осталось в памяти. Запасные пришли в бодром, хорошем настроении с сознанием того, что им предстоит, не было ни жалоб, ни сетований на судьбу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
