Роберт всегда сомневался в истинности видений Мерлина, хотя было трудно опровергнуть точность его предсказаний хотя бы в том, что касалось смерти Александра. Но теперь, после открытия, сделанного в Данлюсе, судьба и рок перестали быть единственными подозреваемыми. Что это было – исполнение пророчества или злая воля конкретного человека? Он закрыл глаза, мысленно сопоставляя даты. На первый взгляд, они совпадали – признание Маргарет наследницей Александра и его помолвка с Иоландой, покорение Эдуардом Уэльса и образование Круглого Стола. Он вполне мог отправить Адама в свиту Иоланды, чтобы тот впоследствии убил короля и сделал «Последнее пророчество» неоспоримым, доказав подданным добродетельность и праведность поступков Эдуарда. Вопрос заключался в другом – был ли текст подлинным, и Эдуард лишь стремился воплотить будущее, предсказанное на его страницах, или же он выдумал его для собственных целей? Если верно последнее, то это может погубить короля.
Если рыцари Круглого Стола узнают, что он дурачил их все эти годы, что они сделают? Пророчество было тем пламенем, что подогревало и раздувало их веру, поднимало их над тяготами кампании и гибелью людей, повышением налогов и истощением их состояний. Эдуард уже пережил одну гражданскую войну в юности, когда его соперником был Симон де Монфор, и едва не разжег новую из‑за борьбы за Гасконь. И теперь – когда его казна пуста, а репутация пошатнулась после длительной, кровопролитной и дорогостоящей войны в Шотландии – сумеет ли он пережить еще одну?
Возможно, Роберту никогда не удастся доказать то, чего он боялся: что Эдуард организовал убийство короля Александра, чтобы заполучить власть над Шотландией. Но пророчество? Оно может стать тем ключом, с помощью которого он сумеет изменить судьбу королевства. Роберт видел латинский перевод, который, по словам Эдуарда, был сделан с оригинального валлийского текста: иллюстрированная книга в дорогом переплете, содержащая описания сокровищ и подвигов из легенд о короле Артуре. Но первоисточник, откуда они были взяты, король хранил в запертой шкатулке: якобы листочки, найденные в Нефине, были такими древними, что могли рассыпаться в пыль при неосторожном обращении. Однажды Роберт своими глазами видел эту черную шкатулку в усыпальнице Исповедника в Вестминстерском аббатстве, в тот самый день, когда туда была помещена Корона Артура.
Заслышав шум в соседней комнате, куда вносили его сундуки, Роберт открыл глаза. Он находился всего в нескольких ярдах от аббатства, в котором можно раскрыть тайны короля. В ушах у него вновь зазвучали предостережения Джеймса Стюарта об опасности поиска любых доказательств, но они померкли перед лицом решимости, которая медленно крепла в нем. Он должен во что бы то ни стало заглянуть в черную шкатулку.
Глава девятнадцатая
Вестминстер, Англия 1302 год
Привратник с поклоном распахнул перед ним дверь, и Эдуард быстрым шагом вошел в Расписную палату, подметая полами своей ярко-алой мантии узорчатые плитки пола. Хэмфри последовал за ним, не сводя глаз с прямой спины короля, который направился прямо к своей конторке. Та казалась несуразно маленькой по сравнению с огромным столом, делившим узкую комнату пополам. В дальнем ее конце виднелась кровать под балдахином, зеленые столбики которой украшали желтые звезды, – этот узор очень любил отец Эдуарда Генрих III, истративший целое состояние на отделку этих покоев. Эдуард приостановился у конторки, а потом повернулся к витражному окну, из которого на его фигуру падали фиолетовые лучи.
Хэмфри застыл в ожидании, дивясь про себя, для чего он понадобился королю, который призвал к себе только его одного. Молчание затягивалось, и взгляд его переместился к фрескам на стене, из‑за которых комната и получила свое название. В тусклом свете февральского дня Пороки и Добродетели, короны библейских царей и величавая фигура Иуды Маккавея[27], этого Артура Ветхого завета, казались плоскими и скучными. Хэмфри вспомнил, как впервые пришел сюда на торжественное открытие сессии парламента вместе с отцом. Вслед за неспешно выступающими лордами он торопливо перешагнул порог и замер, ослепленный взрывами цвета. Брызги краски на стенах – только что восстановленных после пожара – сверкали и переливались всеми цветами радуги в лучах солнечного света, преломлялись в цветных стеклах окон и рассыпались по водам Темзы. А над кроватью с балдахином золотом сияла главная гордость Расписной палаты – сцена коронации святого Эдуарда Исповедника.
– Оставьте нас.
Хэмфри оглянулся и еще успел увидеть, как двое пажей неслышно выскользнули за дверь. А он даже не заметил их присутствия. Когда дверь за ними захлопнулась, король повернулся к нему лицом, освещенный со спины бьющими из окна снопами солнечных лучей. Он стоял у конторки, высокий и прямой, с золотой короной на голове, и вдруг он показался Хэмфри очередным настенным изображением, королем древности, воплотившимся в ткани дворца и являющим собой пример добра. Или зла. Иллюзия разлетелась вдребезги, когда Эдуард заговорил:
– Ты веришь в его искренность?
Хэмфри понял, что король имеет в виду Роберта, свидетелем капитуляции которого он только что был в Зале приемов Вестминстерского дворца. Он сразу же понял, что Эдуард призвал его к себе, потому что именно он знал Роберта лучше всех, ведь тот был его лучшим другом в течение всего времени, проведенного Робертом на королевской службе. И осознание этого отнюдь не польстило молодому графу. Отсюда со всей очевидностью вытекало, что он должен был заранее заподозрить Роберта в предательстве. Ему нередко казалось, что и Эдуард думает так же, виня его в дезертирстве шотландца.
– Здесь что-то нечисто, – продолжал Эдуард, видя, что пристыженный Хэмфри хранит молчание. – Но мне трудно поверить в то, что граф Ричард не распознал лжи в его речах за те месяцы, что Брюс провел в его замке под арестом. Он ручается за него, что вытекает из его предложения.
– Сэр Ричард был союзником клана Брюсов. Разве можно быть уверенным в том, милорд, что его доверие не вызвано именно этой старинной привязанностью?
Король прищурился, но потом покачал головой.
– Я верю Ольстеру. Кроме того, он ничего не выиграет от союза с Брюсом, если не будет совершенно уверен в том, что я дарую ему прощение. А вот если бы я отказал Брюсу, он бы лишился своих владений в Англии и Шотландии, рискуя в одночасье превратиться из графа в нищего. – Эдуард помолчал. – Но даже в том случае, если Ольстер все-таки покровительствовал ему, Брюс собственноручно расстался с единственным аргументом, который давал ему возможность начать со мной торг. – В глазах короля блеснуло удовлетворение, когда он заговорил о своем новом приобретении. – Именно посох Малахии более всего остального убеждает меня в том, что его капитуляция может быть искренней.
