— Но до этого, конечно, не дойдет — можешь мне поверить. Если, конечно, ты вообще мне веришь…
— О, конечно! — воскликнула поспешно и, наверное, немного фальшиво, слишком торопясь его успокоить, совсем не желая терять единственного советчика и союзника. — Просто… Все так неприятно — вот я и подумала, что, даже если узнаю того человека, для меня на этом ничего не кончится, что я никогда не выпутаюсь из всего этого…
— Ты слишком перенервничала. — В голосе была забота, но взгляд оставался холодным. — Мне жаль, что я не могу тебя успокоить. Я стараюсь, но не могу, потому что ты, кажется, мне не веришь…
— О, совсем наоборот — просто я такая дура. — Она покаянно склонила голову. — Я правда понервничала. И еще на меня так зла милиция — этот их начальник, противный такой. А эти бандиты — просто ужас. И я даже подумала…
Она откинулась на спинку стула, поднимая бокал с вином, любуясь густой красной жидкостью. Она не смотрела на Виктора, но чувствовала, что он напрягся. Что он ждет какой-то очень неприятной для него фразы — может быть, о том, что она и вправду начала в нем сомневаться. Но она собиралась сказать нечто другое — надеясь, что, услышав куда более безобидный монолог, чем тот, которого он ждет, он согласится с тем, что она скажет.
— …Я даже подумала — может, мне уехать? Просто взять и уехать — на Кипр какой-нибудь, на два-три месяца? И пусть ищут, пусть думают что хотят — за это время точно забудут. А я могу там задержаться и на подольше. Конечно, одинокой девушке можно рассчитывать только на себя саму — но я кое-что отложила, на полгода скромной жизни на Кипре мне, наверное, хватит. Мне ведь так мало надо — немного вина, немного маслин, сыр, хлеб, комнатка в дешевой гостинице. А в крайнем случае — в крайнем случае мне придется подыскать себе богатого любовника. Восточным мужчинам нравятся белые женщины, правда? Как вы считаете — могу я прийтись по вкусу какому-нибудь местному миллионеру?
— Не сомневаюсь. — Ей показалось, что он перевел дыхание, не услышав того, чего боялся. — Но может быть, ты подождешь меня? Я планировал, что мы уедем в конце июня — то есть примерно через две недели. А раньше у меня уже не получится. И знаешь — не стоит рассчитывать, что если ты уедешь прямо сейчас, то все решится само собой и без тебя. Боюсь, что так будет хуже. Я ни в коем случае не хочу тебя пугать — но раз ты со мной советуешься, то скажу, что ты должна дождаться развязки. А уж тогда…
Она не сомневалась, что его не обрадует эта ее идея. Но попробовать стоило. А сейчас надо было перевести разговор на другое — тем более что, судя по всему, он уже собирался уходить. Он не показывал этого никак — она это просто чувствовала.
— О, я так вам благодарна за то, что вы со мной встретились и меня успокоили! — Она снова кокетничала, вернувшись в свою роль, чувствуя себя в ней куда комфортнее, чем в непривычном образе нервной, язвительной, конфликтной и слишком умничающей девицы. — Все против меня, все мне угрожают — и эти бандиты, и милиция. А я одна. И если бы не вы… Мне так неудобно — ведь вы мне ничем не обязаны… Но скажите — ведь вы попросите в обмен на ваше участие что-то такое, о чем порядочной девушке стыдно говорить вслух?
— Может, и попрошу — прямо через две недели и попрошу. — Он посмотрел на часы, выкладывая на стол пятисоттысячную купюру. — И сейчас кое-что попрошу — пожалуйста, не пугай сама себя. И лучше думай об отпуске и определись наконец со страной — договорились? И еще одна просьба — не звони мне, я тебе сам буду звонить. В крайнем случае звони не из дома. Я могу рассчитывать, что ты выполнишь мою просьбу?
Он дотронулся губами до ее щеки, быстро повернулся, на пути к двери кивком показывая официанту, что расплачиваться будет она. А еще через минуту темно-синяя «вольво» отъехала от ресторана — рванула буквально, словно ее хозяин давно мечтал о возможности сесть в машину и нажать на газ, чтобы поскорее оказаться подальше от нее.
Ей стало легче — немного легче, чем было. Но совсем не так легко, как раньше — когда она безоговорочно верила ему, и слушала его, и делала то, что он говорил, зная, что он желает ей добра, а не зла. Конечно, она никогда не была в такой ситуации, в какой оказалась сейчас, — а это означало, что верить ему слепо она совсем не обязана.
Хотя ей очень хотелось ему верить — и страшно представить, что было бы, окажись, что делать этого нельзя. Об этом даже не хотелось задумываться. И поэтому лучше было верить — хотя это становилось все труднее и труднее…
12
— Господи, Марина! Марина, с вами все в порядке? Вы меня слышите, Марина? Господи, ну как же это!
Голос Мыльникова причитал, суетился и дрожал — как, наверное, и его хозяин. Который, видимо, жутко был напуган еще прежде, чем увидел ее. Он звонил и звонил, а она не открывала, и он стучал еще, и имя ее выкрикивал — негромко, она даже не разобрала, чей это голос, потому что он деликатный был, Мыльников, несмотря на свою профессию, и, наверное, боялся разбудить соседей. И только потом уже догадался нажать на ручку двери — тут же открывшейся, не запертой тем, кто уходил, двери.
Она услышала, как опустилась ручка — ржаво, громко и предупреждающе, — и как потом заскрипела старая, древняя даже дверь. Очень несмело, очень робко заскрипела, словно ее чуть-чуть приоткрыли. Словно тот, кто ее приоткрыл, не решался войти. А потом набрался сил и распахнул ее решительно с криком «Милиция!».
Он сорвался, голос, на этом крике, тонким стал и очень высоким. И она опять же его не узнала — но по крику уже догадалась, кто это. И облегченно выдохнула. Потому что это мог оказаться кто угодно — а это было бы ужасно. И последствия были бы ужасными. Настолько, что она думала о них все время, что прошло с того момента, как она осталась одна, до появления Мыльникова, — то есть вечность. Которая в реальности длилась около часа — ну максимум около полутора часов.
А потом затопали шаги. Одни — в сторону кухни, а одни сюда. И она услышала возглас Мыльникова, и его причитания насчет того, как такое могло случиться, и его вопросы. А потом опять шаги. И голос: «Там никого». И еще голос, протянувший нечто вроде «У-у-у» — при виде ее, очевидно, — а потом присвистнувший.
— Вы в порядке, Марина? Вы меня слышите?
Он так и не понял пока, что она не может ему ответить. По той простой причине, что ее рот заклеен широкой полоской скотча. Но он этого не видел — потому что ее голова была повернута к стене, в самый угол. Зато он увидел, что она тем же скотчем привязана к креслу, — это сложно было не заметить, тем более что она стояла в такой неестественной позе. Потому что тот, кто был тут и ушел, хитроумно так ее привязал — намертво примотав к подлокотникам каждую ногу и руку поочередно. А потом еще связав их попарно. Так что она стояла на коленях, больно прижавшись щиколотками и кистями к подлокотникам, стыдно раздвинув ноги и выпятив попку, положив голову на спинку кресла. Прямо-таки приглашение к сексу. Которым воспользовался бы любой, кто зашел, — если бы это был не Мыльников.
