— А запросто, — опять встрял толстый. — Может, жалко стало, а может, понял, что кишка тонка женщину-то пытать. А если он этот, извращенец, так, может, обкончался весь, да и убежал. А может, насмотрелся, а в туалете вашем потом и того… Ходил он в туалет-то или в ванную, не слышали?
Она подумала внезапно, что плохо сыграла роль. И они могут решить, что она слишком спокойно себя ведет для пережившего такое человека. От такого ведь вполне с ума можно было сойти, или поседеть, или просто впасть в шок или истерику, — а она тут обсуждает с ними сексуальные проблемы визитера и красочно описывает все сцены. Идиотка!
— Я не знаю, правда! — Голос ее погрустнел, и глаза потухли, и выражение лица изменилось — потому что ей удалось-таки выключить яркую лампу внутреннего освещения. — Это было так страшно. Он меня трогал палкой и утюгом, а потом вдруг начал звонить. И мне сказал что-то. А я не расслышала — он столько страшного и плохого говорил, я старалась не слушать. И уже думала, что все — что раз он набирает кому-то и разговаривает, значит, сейчас что-то сделает. А он не подходит и не подходит. И не говорит ничего больше. И тишина кругом. А я все ждала, я так напрягалась, думала, вот-вот дотронется опять и начнется самое плохое. А ничего не происходит. И я еще шевельнуться не могу, и кричать не могу, и шея затекла, голову не повернуть. А при этом такое ощущение, что он у меня за спиной сидит и вот-вот меня коснется. И это так ужасно — не знать и ждать…
Она передернулась — вполне естественно, не наигранно. И плотнее прижала к себе плед, словно ей сразу стало холодно. И уронила взгляд вниз, значимо замолкая, не закончив фразу.
Она сидела так и слушала, как Мыльников поспешно выпроваживает этих двоих — повторив им раз пять, чтобы они ушли вниз и ждали его в машине. А им, похоже, не хотелось уходить — они хотя и были явно разочарованы концовкой ее повествования, все же рассказ в целом им понравился, да и она сама тоже. А к тому же она не сомневалась что они ждут, когда с нее снова упадет плед и она останется голой.
Она их понимала. И не только потому, что ужасно нравилась самой себе. Но и потому, что сейчас, когда все разрешилось благополучно, сама бы не отказалась увидеть со стороны себя привязанную. Выпяченная круглая попка, гладко выбритые складки между разведенных ножек, грубый черный скотч на белой коже — тонко, красиво, возбуждающе.
Плед кололся и мешал, и она сбросила его, когда услышала, как хлопнула дверь, протягивая руку к валявшемуся на кресле полотенцу, прикрываясь им кое-как — точнее, создавая видимость прикрывания. В конце концов, он все уже видел — чего ему и ей было стесняться? А так ей было комфортнее.
— Фу, Марина, ну и понервничал же я! — Мыльников осекся, застыв на пороге комнаты, видя ее полуголой — или почти голой. — Может… может, вам принести что-нибудь? Воды или чай сделать? Хотите — я вмиг? Или, может, из одежды что? Вы скажите где — а я…
— Неужели я вас смущаю, Андрей? — Она привычно округлила глаза, но в последний момент добавила в голос немного усталости и опустошенности. — После того, что вы видели… Нет, спасибо — мне так удобно, плед такой колючий. Но если бы вы мне дали сигарету — вон в том углу на полке, видите?
Мыльников был сама услужливость — молнией метнувшись туда и обратно, ставя на столик пепельницу и кладя пачку, придвигая столик поближе к креслу и извлекая вялый желтый язычок из зажигалки. Тут же поспешно отстраняясь — буквально отскакивая, — как дрессировщик, сунувший голову в пасть льва и решивший, что аплодисменты публики не стоят того, чтобы оставлять ее там даже на лишнюю секунду.
— Ну и натерпелся я с вами! — Он старался звучать солидно, но весь светился какой-то мальчишеской радостью. — Представляете, я ведь спал уже. Полдвенадцатого было, я уже полчаса как спал. И жена тоже — она еще раньше легла, сынишку укладывала и сама заснула. И вдруг звонок. Я подскочил прям — испугался, что проснутся все. Телефон на кухне у нас, но слышно все равно. Я — туда, а сам думаю — случилось что-то. Не звонят нам обычно так поздно. А у меня отец болеет, дома, в Рязани — вот я и… Откуда он телефон мой взял, интересно, — и имя? А, я ж звонил вам сегодня утром, на автоответчике номер домашний оставлял и представился еще. Вот память стала — сам не помню, что делаю…
Он хлопнул себя по лбу, становясь еще больше похожим на мальчишку.
— Да… Так я трубку хватаю — а там мужчина незнакомый. Лейтенант Мыльников? А я — да, а вы кто? А он мне — да это не важно, кто я, важно, зачем я. А звоню насчет свидетельницы вашей. Просила вам передать, что от всех своих заявлений отказывается, что на самом деле ничего не видела, показалось ей, в шоке она была от взрыва. Так ведь и вам лучше, и нам — прямо так и сказал. А я ему — а вы кто? А он опять — да какая разница? Я вам передаю, что свидетельница ваша вам передать просила. Я с ней только что беседовал с глазу на глаз — вот она и раскаялась, прощения просит, что ненамеренно неприятностей всем доставила. Сама вам звонить стесняется, неудобно ей — вот просит, чтобы вы заехали. Так вы заезжайте, пока не передумала, пусть по горячим следам заявление напишет и вам отдаст. А я ему — не понял, что значит пока не передумала? А он мне — то и значит. Вам же висяк не нужен — вот и торопитесь. А то, говорит, еще от стыда руки на себя наложит. Я, говорит, от нее вам звоню — так на ней прям лица нет. Осознание вины, говорит, жуткое дело. И трубку — хлоп!
Мыльников рассказывал все это как забавную историю — изображая разговор в лицах, меняя тон. Так и провоцируя ее задать ему вопрос о его возрасте.
— А я, представляете, трубку все рассматриваю — ничего понять не могу со сна. А потом вам набираю, а у вас занято — это он специально, наверное, трубку снял. А я все звоню, звоню — думаю, может, попадаю не туда? Ерунда какая-то, думаю, — или понял чего не так, или шутка идиотская, может, с работы кто, все ж в курсе дела этого. Ладно, думаю, — завтра позвоню. И обратно спать идти собрался — а гложет внутри, заноза какая-то. И еще вспоминаю, что говорил он странно — с издевкой. А тут Иришка выскакивает — Ира, жена. Ты что меня разбудил, мне до кормления еще час с лишним, спать давай иди! А я ей — похоже, Иришка, не придется мне сегодня спать. Похоже, случилось что-то с нашим главным свидетелем по одному очень важному делу. А она у меня такая — боится она за меня, уговаривать стала, чтобы не ехал…
Она представила себе эту сцену. Мыльникова — почему-то в белых трусах с желтым пятном и обязательно в ненавистной ей на мужчине белой хлопчатобумажной майке, слишком большой, висящей мешком на щуплом тельце. Взъерошенного, с красной отлежанной щекой, с вытаращенными полусонными глазами, моргающими бессмысленно. И его жену рядом с ним — в плотной синтетической ночной рубашке, непременно с распущенными длинными волосами, безо всякой косметики. Тихую, бледную, некрасивую — но зато добрую, заботливую и внимательную. Любящую жену и мать.
