Этого было достаточно. Она не стала спрашивать, готов бы он был развестись ради той девушки, — не стала с иронией заявлять, что такой, как она, он никогда бы не сделал предложение. Это было лишнее — тем более что ей даже гипотетически не нужны были ни его развод, ни его предложение. Избави Боже. А того, что он уже сказал, было достаточно. И она просто покивала благодарно.
А какое-то время спустя он лежал на ее диване, глядя в потолок, — она не видела, в каких он трусах, но утром выяснилось, что в белых, белых с желтым пятном, как она и предполагала. Лежал и косился на нее, молча пьющую вино, сидящую с задумчивым видом, глядящую в никуда, словно вспоминающую недавние события. Полотенце давно уже сползло с груди, открывая ее его взглядам, — она гордилась своей грудью и давала ему возможность оценить ее настолько, насколько он может. А когда она встала и пошла к окну, оно вообще упало — и все выглядело естественно, потому что она делала вид, что верит, что он спит.
Она постояла у окна к нему спиной, нагнувшись и оперевшись локтями на подоконник, глядя на пустую Покровку, по которой даже не шуршали машины. Она знала, что он на нее смотрит, и знала, что выглядит супер. Она была в босоножках на высоком каблуке, в них казалось, что ноги у нее длиннее, чем у любой фотомодели, — а к тому же он мог созерцать ее дерзко вздернутую аппетитную попку или то, что находилось между расставленных нешироко ног. Он ведь не видел этого толком, когда вошел в квартиру, он старался не смотреть — а ему следовало это увидеть.
И она постояла так, а потом повернулась, обхватив руками плечи, показывая, что у нее нервный озноб, — надеясь, что он следит за ней украдкой. А потом подошла к нему, нерешительно села на краешек дивана, нерешительно улеглась рядом, поеживаясь, стараясь не шуметь и не касаться якобы спящего Мыльникова, планируя минут через пять погладить его нежно, шепча слова благодарности, а еще минут через пять проникнуть под простыню.
А остальное уже было делом техники. Ей, правда, давным-давно не доводилось никого вот так соблазнять — по крайней мере вспомнить, когда это было в последний раз, не удалось. А вот первый раз вспомнила — дедушку подружки по даче, импозантного седого генерала, который со значением поглядывал на нее, шестнадцатилетнюю, но для которого пришлось разыграть целый спектакль, чтобы он решился.
Мыльников занервничал, правда, — когда она плотно прижалась к нему голым телом. И она зашептала лихорадочно, что она так благодарна ему за все — но ей страшно, что он ее обманул, сказав, что не испытывает к ней отвращения. Потому что, если он сказал неправду, ей всегда будет казаться, что все знают, что с ней произошло, и она не сможет общаться с мужчинами, и все в таком духе. Это довольно бредово звучало, но важна была не логика, а тон и ситуация. И она чувствовала, что Мыльников возбуждается — а не задумывается над ее словами и не приходит к выводу, что ему предлагают сыграть роль психотерапевта, который должен с помощью собственного члена вылечить больного от психического заболевания.
А потом она попросила его ласкать ее тело, чтобы она поняла, что случившееся никак ее не изменило, что, несмотря на психическое потрясение, физически она осталась той же. А потом она стащила с него идиотские трусы и, понимая, что активности от него ждать не стоит, села на него сверху. Легла, точнее, — у него был такой длинный член, что она ввела его в себя и легла на него, сведя ноги, медленно-медленно двигаясь то назад, то вперед. И постанывала, вздрагивая от приступов страсти, шепча отрывисто, что он фантастический мужчина, у нее никогда не было так ни с кем, он лучше всех.
Он был не в ее вкусе, он вдобавок оказался робок и нерешителен, как она и предвидела. Но он был ей очень нужен, а к тому же она уже увлеклась процессом, вспоминая, как жутко возбудилась, когда тот, кто приходил, ее привязал, — возбудилась от стыдности позы, от бессильное™, от невозможности пошевелиться. Она все-таки всегда была мазохисткой до определенной степени. Просто потом, когда стало понятно, что он пришел не для того, чтобы ее изнасиловать, что он не будет с ней делать это, возбуждение спало. А после того как он ушел, вообще забылось.
Зато сейчас все было позади и воспоминания вернулись — о сильных руках, наклоняющих ее, ставящих на колени на кресло, раздвигающих ей ножки. О крепко держащем ее скотче и безуспешных попытках освободиться. О том, как сразу приоткрылось все внизу, как участилось дыхание, как обе дырочки начали сокращаться в ожидании проникновения, молча торопя его, прося, чтобы оно произошло скорее, влажнея и нагреваясь от желания. И она задвигалась на Мыльникове быстрее и быстрее, а потом вдруг села резко, глядя ему в глаза.
— Андрей, пожалуйста, — возьмите меня в кресле, сзади. Свяжите и возьмите. Я так хочу, мне это поможет, мне так будет легче. Пожалуйста…
Не стоило так увлекаться и высказывать такие желания — он мог неправильно все истолковать. Но он, кажется, ни на секунду не усомнился в ее словах. И когда она уже встала на кресло в ту самую позу и обернулась, он вставал с дивана — не слишком торопливо, не слишком решительно, но вставал, а состояние члена свидетельствовало о том, что он сделает все, как она хочет.
Твердый круг скотча, принесенный визитером, лежащий на столе, — Мыльников хотел его забрать, но передумал, когда она сказала, что тот был в перчатках, — затрещал, разматываясь, касаясь ее руки.
— Не больно? Может, послабее? А может, не надо вообще — вдруг…
— Надо, надо, пожалуйста! — Ей так хотелось, что она уже не играла. А на вы его называла по старой привычке — было что-то очень пикантное в том, чтобы в постели называть мужчину на вы, а к тому же даже юный Мыльников начинал ей представляться очень взрослым мужчиной. — Свяжите меня крепко — да, вот так! И ножки раздвиньте — сильнее! Да, да, да…
Если он и подумал, что она сексуальная маньячка, желающая пережить-таки несостоявшееся изнасилование, то ничем это не показал, разве только медлительностью.
— У меня в ванной крем — на полочке. — Она уже не очень себя контролировала, она покачивалась взад-вперед, дрожа, напрягая крепко держащий ее скотч, облизывая губы, напрочь забыв, кто он и какие у него с ней отношения. — Я хочу, чтобы вы взяли меня в попку, — как хотел тот. Да, прямо туда — ну же!
Она только утром поняла, что анальным сексом он занимался впервые. Потому что он так колебался, и из ванной долго не приходил, и очень долго мазал там себя — а она смотрела, повернув голову, на жирно блестящие в полутьме пальцы, на большой член, подставляясь нетерпеливо, словно ей было все равно, сделает он это пальцем или членом. А потом он все же приставил член к ее попке, потыкался осторожно и неумело, будто опасаясь войти. И она отвернулась, уже не сдерживая стонов, жутко закричав, когда он одним движением проник глубоко внутрь.
