— Да ладно, че ты, Лех? Я так — объясняю просто.
— Может быть… — Остатки хорошего настроения уже улетучились, все опять шло не так, им было невозможно что-то объяснить, но надо было попробовать еще раз. — Может быть, я вам нарисую примерно, на кого он похож? Я ничего не имею против бандитов — просто тот был бизнесмен, я так думаю…
— А ты че думаешь — раз бандит, значит, весь в голде и наколках, волына за пазухой и пальцы веером? — Длинный скривил губы — видимо, это означало усмешку. — Вот на меня посмотри — в Версачке, солидный мужик, чем не бизнесмен? Щас вообще хер поймешь, кто есть кто. А бизнесмен похуже любого бандита будет — кто заказ-то делает и башляет за него?
Второй кашлянул так по-цензорски, но длинному, похоже, цензура надоела.
— Да че ты, Лех? Че она, мусорам стуканет? Да она ж тут сидит, чтоб узнать того, кто Сашка завалил, — какие тут, на хер, мусора? С нами девка теперь — это дело сделает, может, к другому приспособим… — Длинный хохотнул, наконец развеселившись. — А картинки твои на хер не нужны, короче. Мы тебе сами всех покажем — а ты узнай. Хотя и одного хватит — как думаешь, Лех? Саввы-то должно хватить — верняк его работа…
— Савва? — переспросила с недоумением. — Он бизнесмен, да? Я ведь вам говорила, что тот…
Длинный скривился, явно собираясь сказать ей что-то грубое. Но промолчал, остановленный появившимся официантом, торопливо расставившим на столе заказ и удалившимся поспешно.
— Ладно, похавай пока. — Длинный сменил гнев на милость. — С пустым брюхом че сидеть-то?
Она сделала глоток шампанского, налитого из красивой бутылки с надписью «Фрейшенетт», — подумав про себя, что официант точно испугался, вот и принес ей недорогое для такого ресторана вино. И наверное, ему пришлось умолять повара вынуть из салата крабов и икру и подать к мясу простой кетчуп вместо сложного многокомпонентного соуса — а тот отказал, и бедняга обливался потом, доставляя заказ к столу, и, сжавшись, ждал ругани и угроз, и умчался поспешно, пока длинный ничего не заметил.
— Ты смотри, Лех! — Длинный словно услышал ее мысли. — Сказали ж ему, падле, — а…
Длинный осекся на полуслове. А игравший негромко оркестр — джаз это был, насколько она разбиралась в музыке, — вдруг сбился на мгновение, заиграв что-то другое. Что-то знакомое очень, известное.
Она отвлеклась, опуская глаза в заставленный стол, тут же вспоминая. «We are the champions, my friends», Фредди Меркьюри — даже странно, что она не сразу узнала. Ей когда-то жутко нравились «Queen», и несколько песен она напевала постоянно, эту в том числе. Трактуя ее не как «мы чемпионы» — это дословно, конечно, а Меркьюри, может, совсем другое имел в виду, может, то же, что и она. «Ты лучше всех» — так она для нее всегда звучала, эта песня.
— Он? — тихо спросил маленький, сидевший спиной ко входу. — Савва?
— А кто еще? — В голосе длинного много всего было намешано — от презрения до уважения, от ненависти до страха. — Сашок еще говорил, что Савву тут всегда встречают музоном этим — по кайфу ему музон. А ты че уснула — смотри давай!
Он толкнул своей рукой ее руку, так что она едва не пролила шампанское. Он все-таки совершенно не умел себя вести, и не только с женщиной — вообще. Он здесь якобы отдыхал — якобы пришел просто поесть и выпить, даже спиртное специально заказал, потому что так и не притронулся к принесенной водке и косо посмотрел, когда она сделала глоток налитого ей официантом шампанского. А этим вот толчком все выдавал, если кто на них смотрел.
— Вон, видишь, идут! Вот в центре — в пиджаке белом, видишь?
Это было так примитивно — то, что при появлении какого-то человека музыканты исполняют нравящуюся ему песню. Это купечеством каким-то отдавало, или нэпом, или блатной Одессой времен гражданской войны. Она в фильмах такое не раз видела — как подгулявшего буржуя или вора, купца или жулика ресторанный оркестр встречает любимой его музыкой, получая за это щедрые чаевые в виде кинутой нетрезвой рукой пачки смятых бумажек, падающих сверху осенними листьями.
И тут, кажется, было то же самое — и так же киношно. И главный персонаж шел по залу гордо в окружении мрачных личностей. И одет был по примитивному броско, контрастируя белым пиджаком с черными брюками и черной рубашкой. И она, не видя его лица, да и его самого толком не видя, уже дорисовала все остальное — массивную золотую цепь с гигантским крестом на шее, такой же браслет на руке, кольцо или два, с черным камнем скорее всего, оттопыривающийся от денег карман, жаргон, как у длинного. И может, даже манеры такие же — и выражение лица, как у того высеченного из камня, который возглавил шайку покойного.
Кажется, все было то же самое — но одновременно и не то. Тут играла не русская народная, не ненавидимая ею так называемая попса, но Меркьюри. И не просто Меркьюри — но одна из ее любимых песен. И деньги на сцену не летели — она видела, как он кивнул, повернувшись к музыкантам, и тут же отвернулся. Поворачиваясь в ее сторону, делая шаг к одному из столиков, пожимая руку уважительно поднявшемуся мужчине. И лицо, которое она увидела наконец, было не каменным, не тупым — но живым, ярким и очень интересным, куда поинтереснее, чем у того, кто взорвался в машине. И никаких цепей не виднелось из-под рубашки — потому что она застегнута была. И пиджак был красивым, и не просто дорогим, но и стильным. А когда, он поднял руку, на запястье вместо увесистого браслета блеснули тускло и сдержанно часы. Тоже, кажется, весьма тяжелые — но выглядящие очень солидно.
— Ну че — он? — Длинный снова подтолкнул ее. — Узнала, а?
— Нет-нет, — выговорила рассеянно, внимательно всматриваясь в незнакомого ей, но понравившегося человека. Всматриваясь, хотя он отвернулся уже и пошел дальше. — Нет, это не он…
— Да ты не суетись. — Маленький впервые произнес фразу, обращенную напрямую к ней. — Он сейчас в угол сядет лицом к тебе — он там всегда садится. Ты расслабься пока, шампани глотни — и смотри не спеша…
Маленький сидел спиной ко входу и боком к части зала, про которую говорил, — и он не видел того, о ком шла речь, но оказался абсолютно прав. Потому что вошедший действительно сел за угловой стол, спиной к стене и лицом к ней. И притом сел один, так что его никто не загораживал, — а остальные, пришедшие с ним, рассаживались за соседними столами. До него каких-то метров десять было, может быть, даже меньше, и она прекрасно его видела.
— Близко сели мы, — шепнул длинный. — Говорил, что подальше надо. И сидим еще, бля, в самом центре — а я сам в углу люблю. Да тут еще видно нас отовсюду — увидят щас, начнут прикидывать, че мы здесь? Да че ты смотришь так, Лех? Я ж не втираю тут, что с Саввой вась-вась, — пацаны его рядом с Сашком нас видеть могли. Тогда ж на стрелку подъезжали, в мае, — и ты там был, и я, кто-то мог срисовать…
