Стоял жаркий полдень, страшно хотелось пить, и Юлька, прежде чем возвращаться в табор, решила добраться до фонтана на площади, передохнуть там, напиться, а после этого уж и поворачивать оглобли домой. Глаза после бессонной ночи закрывались сами собой, от жары кружилась голова, пот полз по спине, настроение было отвратительным. Как никогда хотелось повалиться в шатре на перину вниз лицом и – не вставать до второго пришествия.
И вдруг она увидела мужа. Ошибиться Копченка не могла, даже глядя на Митьку со спины: эту сутуловатую фигуру, встрепанную черную голову, неспешную, слегка расхлябанную походку Юлька узнала бы и среди ночи. Мардо, спрятав руки глубоко в карманы потрепанных казацких штанов, шел по рядам, иногда останавливался, посматривал на товар, перебрасывался несколькими словами с торговцами. И, сама не зная зачем, Юлька отправилась за ним. Сверху палило раскаленное добела солнце, горячая пыль обжигала босые ноги, живот с каждым шагом, казалось, делался все тяжелее, но она упорно брела вслед за мужем, вытирая вспотевший лоб и щуря глаза, чтобы не упустить из виду голубую застиранную рубаху.
У Мардо не было в этот день никакого дела на базаре, и в город он ушел только потому, что сидеть в таборе было совсем тошно. Неторопливо бредя по полупустым рядам, он загребал сапогами белую пыль, изредка посматривал на выцветшее от жары небо. Думал о том, что до вечера еще долго и можно спуститься к морю и проспать там между утесами, где попрохладнее, до самых сумерек. А как стемнеет, снова берегом вернуться к ресторану, где будет петь Динка… Проклятая, все кобенится…. Не понимает, что всему ее офицерью через месяц-другой крышка, и что тогда? «Будет моя, куда денется. Подождать просто надо».
Вдруг на Митькино плечо опустилась чья-то рука. Мардо вздрогнул. Обернулся. Заискивающе улыбнулся, увидев перед собой штабс-капитана с загорелой веснушчатой, совсем мальчишеской физиономией. Рядом с ним стоял немолодой полковник с весьма удивленным лицом.
– Чего угодно, ваше благородие?
– Надо же – в самом деле он! – Штабс-капитан даже обрадовался, встретившись с Митькой глазами. – Видите, господин полковник, ошибиться я не мог! Что ж, здравствуйте, Прохарин.
В этот миг Митька понял, что пропал. И, наморщив лоб, изумленно заморгал:
– Обознались, что ли, ваша милость? Я ж цыган, таборный… Вон, у лимана второй месяц стоим… Нешто видались с вами когда?
– Нет, брат, я не обознался, – заверил его офицер. – Твою меченую физиономию ни с какой другой не спутаешь. Давно ли в городе, товарищ комиссар? Как дела в Москве?
– Кто комиссар? Я?! – вытаращил глаза Митька. – Ваша милость, да вы, не извольте гневаться, выпимши, что ли? Ваше восходительство, хоть вы помилосердствуйте, скажите ихнему благородию, ведь я сроду ничего такого… Цыган я, просто цыган, господь с вами! Да спросите хоть кого, в таборе спросите!
Полковник Инзовский вопросительно посмотрел на Бардина. Тот, продолжая сжимать Митькино плечо, утвердительно кивнул:
– Господин полковник, теперь я не сомневаюсь. Как только эта сволочь открыла рот, я сразу же узнал голос… Эй, ребята! Казаки! Сюда!
Митька незаметно перевел дух. Подумал о том, что вырваться из рук мальчишки-офицера ему ничего не стоит. А там – дунуть что есть духу за базар, затеряться в узких переулках Нижнего города, и пусть палят вслед, авось господь помилует, не впервой… Но с перекрестка уже бежали казаки. Мардо понял, что последняя возможность упущена. И, не меняя растерянно-несчастного выражения лица, затянул со слезой в голосе:
– Да что же это, боже мой, за такое за наказание… Кабы хоть какую чужую вещию прихватил, а то ж ведь и бублика не взял… Ваше благородие, бога-то побойтесь, мы люди нищие, неграмотные, за что нас хватать-то? Перепутали вы, господа, ей-же богу, всю жисть через свою морду страдаю, а разве я виноват, что она у меня такая бандитская? Да отпустите, не берите греха на душу, у меня ведь дети…
Закончить Митька не успел: рядом словно ураган пронесся. Желтая пыль взметнулась столбом от разлета пестрых юбок, и невесть откуда взявшаяся Юлька с воем повалилась в ноги опешившим офицерам:
– Ай, господа мои миленькие, ай, драгоценные, ай, да что же это, боже мой, делается, за что мужа забираете?! Ай, посмотрите на меня, я ж в тяжести, в шатре еще шесть человек детей сидит, мужа возьмете – кто их кормить станет?! Да что он вам сделал, он ведь у меня сроду не воровал, помилосердствуйте за-ради Христа, век за вас свечи в церкви ставить буду-у-у!!!
Ошарашенный Митька успел только подумать, что Копченка явилась как нельзя более кстати. Краем глаза он взглянул в молодое веснушчатое лицо штабс-капитана, лихорадочно соображая про себя: откуда тот мог его знать, почему он, Митька, совсем его не помнит, что такое было там, в Москве, отчего он застрял в памяти у этого мальчишки?.. А Юлька выла все оглушительней, перекатываясь в пыли с боку на бок, хватая офицеров и казаков за сапоги и колотясь о землю растрепанной головой.
– Бардин, вы уверены?.. – растерянно поглядывая на Копченку, переспросил Инзовский.
– Абсолютно, – твердо ответил тот. – Эй, Прохарин!
Митька даже головы не повернул, не сводя глаз с жены. Бардин усмехнулся и велел казакам:
– Ведите. А эту, – он небрежно кивнул на закатывающуюся в истерике Копченку, – убрать. У меня с самого утра страшно болит голова.
Жара начала понемногу спадать только к пяти часам вечера. Солнце из раскаленно-белого сделалось рыжим, ленивым, застряв в скучившихся на западе облаках, словно в овсяном киселе, по городу поползли длинные тени. Пора было возвращаться в табор, но княжна Мери, сидящая на краю городского фонтана со спущенными в воду ногами, медлила, не желая вынимать натруженные за день, горящие ступни из приятной прохлады. «Нагадать» сегодня удалось мало, улицы словно вымели метлой в эти жаркие дни, все живое попряталось от зноя, а неизменные базарные торговки уже помнили таборных цыганок в лицо и давно узнали у них свою судьбу. От огорчения Мери спустилась к морю, к брошенным дачам, надергала там полный подол абрикосов и яблок, искупалась, не снимая одежды, в каменной чаше садового бассейна, который до сих пор журчал сонной, едва живой струйкой в пустом парке, где теперь бывали одни птицы и бродячие собаки. Но когда девушка вернулась в город, одежда уже высохла, и снова стало жарко. Цыганок на площади не было, и Мери с беспокойством подумала о том, что ее подружки, пока она лазила по брошенным садам, давно ушли. Сейчас, сидя на краю фонтана и болтая ногами в воде, княжна размышляла, как лучше поступить: то ли возвращаться в табор, то ли отправиться ночевать к Дине. Мери страшно устала сегодня, но все же склонялась к тому, чтобы вернуться в табор: в сердце по-прежнему жила глупая надежда на то, что однажды вечером она придет – и увидит возле шатра Сеньку. День шел за днем, а ожидание не проходило, и девушка не прекращала ругать себя за это.
