- Да успокойтесь же вы! - напрасно старался остановить их Худакь-буа. - Вы что, женщин не знаете? Изза пустяка могут переполох устроить. Оставайтесь на местах, кушайте на здоровье. Еще плов не подали, подарки не розданы, куда же вы?
Но его никто не слушал. Торжество было безнадежно испорчено. "Хоть бы Джума здесь был! - тоскливо подумал старик. Обещал ведь, что на той приедет! Где ты, сынок?"
Словно в ответ на его отчаянную мольбу, в воротах показался Джума. По толпе гостей прокатился ропот, похожий на стон. Лицо Джумы было обезображено судорогой гнева и отчаяния. Неся на вытянутых руках тело Гюль, он прошел сквозь расступившуюся толпу к центру двора, туда, где на колесе арбы, безучастная к происходящему, доедала похлебку Пашшо-халфа.
- Что это? Что это?- закудахтала толстуха.
Не обращая на нее внимания, Джума ступил на колесо, повернулся так, чтобы все его видели.
- Смотрите, люди! - крикнул он срывающимся голосом. - Вот что сделал с моей невестой Юсуф-нукербаши!
Платье на девушке было изорвано в клочья. На обнаженном теле зияли десятки ножевых ран. Скрюченные пальцы безжизненно повисшей руки, казалось, пытались удержать что-то ускользающее, уходящее навсегда.
Во дворе царило глубокое молчание, лишь за воротами, не решаясь войти, приглушенно причитали женщины.
- Слушайте, люди! - хрипло произнес Джума. - Все слушайте. Я подъезжал к мосту, когда нукеры Юсуфа сбросили ее в Газават и ускакали по дороге в Ханки. Я вынес ее на берег. Гюль была еще жива, узнала меня. Если бы вы видели ее глаза... - Он глухо закашлялся. - "Кто? - спросил я. - Кто это сделал?" - "Нукербаши Юсуф, - она едва шевелила губами. Бек велел мне поехать с ним, помочь его больной жене... По дороге, в тугае, Юсуф приказал нукерам остановиться, потащил меня в кусты... Их было пятеро... Юсуф приказал убить меня, а сам вскочил на коня и уехал..."
Джума наклонил голову, пытаясь плечом отереть бегущие по щекам слезы. Подслеповатая толстуха-халфа у его ног только теперь сообразила, что к чему, и запричитала звонким тоскующим голосом:
- О-о-й, убили! Такую молоду-у-ую! Такую краса-аавицу-у-у! О аллах, лучше бы я стала твоею жертвой!..
На нее зашикали, она умолкла, всхлипывая и сотрясаясь всем своим студенистым торсом.
- Что мне делать, люди? - глухим, прерывающимся голосом спросил Джума. - Как пережить горе, позор, унижение? Как жить дальше?
Люди безмолвствовали. Даже женщины возле ворот перестали причитать, потрясенные словами Джумы.
Внезапно словно бешеный смерч ворвался во двор: грохот копыт, дикое ржанье, яростные крики, свист плетей - все смешалось в дьявольской какофонии звуков.
- Ур-р-р! Бей! - орали нукеры, нанося удары направо и налево. Кони вставали на дыбы, круша копытами посуду, опрокидывая блюда с кушаньями. Люди в панике заметались по двору, падали под ударами, вскакивали, тщетно ища укрытия.
Юсуф допьяна напоил нукеров, и теперь, бешено врашая налитыми кровью глазами и изрыгая площадную брань, они крушили все подряд, не щадили ни старого, ни малого.
Упал, подмятый копытами обезумевшего коня Худакь-буа. Упал и не поднялся. С разможженным черепом ткнулась в курпачу старая Якыт. Джума, не выпуская из рук тела любимой, пытался пробиться к воротам. Его хлестали плетьми, осыпали ударами, стараясь сбить с ног, швырнуть под копыта. Обливаясь кровью, он выбежал со двора, занес Гюль в ее дом. Двое конных нукеров погнались было за ним, но, побоявшись опоздать к дележу добычи, возвратились во двор.
От дома Худакь-буа в разные стороны, хромая, спотыкаясь, падая, с воплями и стонами разбегались кыркъябцы. Нукеры никого не преследовали. Спешившись в опустевшем дворе, они выволокли из дома все, что в нем было, свалили в общую кучу ковры, утварь, одежду, уцелевшую посуду и начали дележ. Потом распихали по хурджунам награбленное и, расстелив на колесе от арбы дастархан, притащили три бадьи плова из так и оставшегося нетронутым казана. Чавкая, сопя и рыгая, принялись жрать, загребая пригоршнями жирный рис и куски мяса.
- Хорош плов, ничего не скажешь! - довольно хмыкнул десятник.
- Знали, для кого варят! - хохотнул один из нукеров. Объеденье, а не плов!
- Миленькие! - донесся из-под колеса чей-то жалобный голос. - Дайте и мне попробовать!
Колесо тяжко колыхнулось. Нукеры испуганно отпрянули от дастархана, схватились за клычи *.
- Кто там? - спросил десятник дрогнувшим голосом. - Выходи!
- Не могу! - послышалось из-под колеса. - Помогите, миленькие.
Десятник робко приблизился, отогнул дастархан и опасливо заглянул под колесо. Несколько мгновений вглядывался, настороженно всхрапывая, выпрямился и, злобно выругавшись, пнул изо всей силы.
- Дод-вай! - взвыл кто-то под колесом.
- Старая сука! - ругнулся десятник. - Уф-ф!.. Думал, сердце лопнет от страха.
Нукеры стояли в стороне, все еще не решаясь подойти.
- Идите, не бойтесь! - махнул рукой десятник. - Пашшо-халфа туда забралась, дура. А теперь вылезти не может.
Нукеры с хохотом вернулись к дастархану, и пиршество возобновилось. Халфа продолжала причитать, но на нее не обращали внимания. Лишь изредка кто-нибудь поддавал ее ногой, и тогда толстуха взвизгивала и начинала вопить по-настоящему.
Насытившись, нукеры разобрали коней; навьючив хурджуны, стали выезжать со двора.
- Куда же вы, миленькие? - взмолилась Пашшохалфа. - А я?
- Сейчас и ты свое получишь! - злорадно пообещал десятник и приказал нукерам обложить колесо хворостом.
* Сабля.
- Ну что же вы! - торопила халфа. - Приподнимите колесо, а уж вылезу я сама как-нибудь.
- Сейчас-сейчас, - захохотал десятник и поджег хворост.
Они еще некоторое время наблюдали, как разгорается хворост и вопит обезумевшая от страха Пашшо-халфа, потом вскочили в седла и с улюлюканьем и свистом помчались по кишлаку.
Еще не успела осесть пыль, поднятая копытами их коней, как Пашшо-халфа нечеловеческим усилием опрокинула тяжеленное колесо и, разбросав пылающий хворост, выбралась из костра косматая, перепачканная копотью в тлеющем платье.
Страшная в гневе, она вскинула толстые руки с растопыренными пальцами и заорала так, что, наверное, в Ургенче было слышно:
- Будьте вы прокляты, аламаны! И детям и внукам вашим проклятье! Пусть сгорят ваши дома! Пусть порча изведет весь ваш род до седьмого колена!
Между тем огонь перекинулся на сухие стебли джугары, сваленные на крыше дома. К небу взметнулся закрученный столб пламени, густо повалил дым. С грохотом обрушилась кровля.
- Я худаим! - испуганно шарахнулась Пашшо-халфа и трусцой, по-утиному переваливаясь с боку на бок, засеменила прочь со двора.
Бал удался на славу. Такого не могли припомнить и старожилы, прибывшие в Хивинское ханство еще в 1873 году с отрядом генерала Кауфмана и основавшие здесь, в Ново-Ургенче, поселение русских предпринимателей. Начиная с 1874 года балы здесь проводились регулярно в здании Офицерского собрания, в домах и загородных резиденциях местных нуворишей. Но бал в парке Симмонса летом 1880 года не шел с ними ни в какое сравнение. Симмонс перещеголял всех и вся. Столы ломились от экзотических яств и крепких спиртных напитков. В аллеях, уединенных беседках и над просторной, увитой виноградными лозами площадкой для танцев светились десятки разноцветных китайских фонариков, беспрерывно играла музыка: бальные танцы сменялись русскими народными песнями, тягучие восточные мелодии - стре
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
