— Огюстену? Бедный мой муженек! Он не поверит своим ушам.
Анжелина поспешно вышла из комнаты. Она спустилась по узкой лестнице на первый этаж. Сапожник вихрем выбежал из кухни. Он был еще бледнее, чем прежде.
— Ну? Это серьезно?
— Нет, папа. Успокойся. Как бы тебе это сказать…
Анжелина понимала, что вмешивается в личную жизнь супругов, и это смущало ее. Никогда прежде она не думала об этой стороне второго брака отца — о плотских отношениях.
— Сказать что? Разрази тебя гром! Говори! Я хочу знать, — проворчал Огюстен.
— У Жермены случился выкидыш. Она была примерно на четвертом месяце беременности. Это очень больно, но она поправится.
Только что бледное лицо Огюстена стало пунцовым. Потерев нос, он уставился на мыски своих ботинок.
— Черт возьми! — буркнул он.
— Мне очень жаль, папа.
— Ей жаль! Ей жаль! Заладила! Мы не в таком возрасте, чтобы нянчить детей. Если бы я мог предположить, что…
— Что это может произойти? — закончила за сапожника дочь. — Такое нечасто случается у первородящих женщин, но у природы свои законы.
— Избавь меня от своих медицинских словечек, — оборвал ее Огюстен. — Ты уверена, что Жермене ничего не угрожает?
— Она должна находиться под наблюдением, особенно если в последующие дни поднимется температура. Папа, я постаралась ее успокоить. А сейчас мне нужна горячая и холодная вода. Приготовь также суп и найди сладкое вино. Когда все закончится, Жермена очень ослабеет. Я поднимаюсь к ней!
— Подожди, — смягчившись, сказал сапожник, беря Анжелину за руку. — Спасибо, Анжелина. Не могла бы ты все это сохранить в тайне?
— Мне это представляется очевидным, — ответила Анжелина. — В моем ремесле главное — не распускать язык.
Сапожник посмотрел на дочь. Она держалась с достоинством, на ней был просторный белый халат и платок на голове. Анжелина вела с ним себя как повитуха, осознававшая свою значимость. Огюстен не мог запретить себе любоваться ею.
— Я тоже хочу поблагодарить тебя, папа, — добавила Анжелина, прежде чем подняться на второй этаж. — За то, что ты оказал мне доверие…
Только через два часа Жермена Лубе исторгла плод, зачатый благодаря крепким объятиям Огюстена. Он принес воду, но в комнату войти не осмелился. Наконец его позвала Анжелина.
— Утешь ее, папа, — прошептала она ему на ухо. — Она опечалена и к тому же очень ослабла.
С этими словами она спустилась по лестнице, неся в руках корзину, полную грязного белья, которую поставила туда, куда велела мачеха.
«Завтра я попрошу мадам Евдоксию и ее племянницу прийти за бельем, — сказала себе Анжелина. — Жермене еще целую неделю нельзя напрягаться». Евдоксия и ее племянница были прачками, жили они у дороги, ведущей в Сен-Жирон. За умеренную плату они стирали белье для зажиточных хозяек города и окрестностей.
Анжелина прошла в кухню, где ее отец зажег керосиновую лампу. Молодую женщину мучила жажда, и она съела несколько слив, лежавших на фарфоровом блюде.
«У меня мог бы быть братик или сестренка, — думала взволнованная Анжелина. — Боже мой! Как папа смутился, когда я сообщила ему эту новость».
Эти мысли вызвали у Анжелины улыбку, но ей в то же время хотелось плакать. Находясь у кровати пациентки, Анжелина не думала о своих горестях. Но сейчас они вновь напомнили о себе, причем еще настойчивее.
— А кто утешит меня? — прошептала Анжелина.
На дровяной печке томился овощной суп. Анжелина налила немного супа в тарелку, намереваясь отнести его Жермене, но тут в кухню вошел сапожник.
— Моя бедная жена уснула, — сообщил он. — Может, стоит ее разбудить, чтобы она поела?
— Нет, ей нужен отдых. Папа, я не могу остаться с ней на ночь. Ты должен понаблюдать за ней. Как можно чаще проверяй, не горячий ли у нее лоб, и давай ей пить. Если ты решишь, что у нее поднялась температура, немедленно зови меня. Увы, я не уверена, что матка полностью очистилась. Скажи ей, чтобы она не волновалась, если снова начнется кровотечение. Я приду в шесть утра, возможно, раньше.
Анжелина говорила быстро, что выдавало ее тревогу.
— Я буду ухаживать за ней, — сказал Огюстен. — Возвращайся на улицу Мобек, к твоему малышу. Твоему крестнику, не так ли?
— Папа! Сейчас не время ссориться.
— Черт бы тебя побрал! Послушай меня и не ерепенься. Пока ты была там, с Жерменой, я все обдумал. Тебе понадобилось много мужества, чтобы родить одной в пещере и отдать сына кормилице. Если бы Адриена была жива, она простила бы тебя за эти прегрешения, а малыш был бы законнорожденным, поскольку твоя мать и я сумели бы найти виновного и заставить его жениться на тебе. Без Адриены я ничего не стою, я довольствовался тем, что просто ворчал и слишком много пил. В тот вечер я понял, что ты хотела сделать как лучше. Но честь спасена. Ты крестная Анри, у ребенка есть фамилия и наследство. Ты принесла себя в жертву. Разрази меня гром! Возможно, из-за меня! Ведь ты не хотела, чтобы я стыдился своей дочери.
— Да, в основном ты прав, папа, поскольку у меня часто возникало искушение уехать как можно дальше отсюда с моим ребенком. Но причина кроется не только в тебе. Эту жертву, как я тебе уже говорила, я принесла, чтобы иметь возможность учиться, стать повитухой, унаследовать ремесло мамы. Я поклялась на ее могиле, что стану повитухой, достойной ее.
Огюстен покачал головой. Во время их совместной жизни с Адриеной он страдал из-за частых отлучек жены, а теперь вот Анжелина шла по этому же пути.
— Какое будущее ты себе уготовила, дочь моя? — горестно спросил сапожник. — Ты могла бы выйти замуж за доктора Коста. Я никогда не буду спокоен, думая, как ты добираешься к своим пациенткам ночью или на рассвете, в снег или в проливной дождь.
Тронутая такой заботой своего сурового отца, Анжелина подошла ближе к нему.
— Ты простил меня? — робко спросила она.
— Я христианин, — торжественным тоном произнес сапожник. — И не мне тебя судить. Знай, что если бы ты сообщила мне, что ждешь ребенка, я не выгнал бы тебя из дома, как ты думаешь. Ты была бы под моей защитой. Ведь, кроме тебя, у меня никого нет. Мы уехали бы отсюда, продали бы дом на улице Мобек, а Анри стал бы моим внуком.
Железный обруч, сжимавший сердце Анжелины, вдруг разомкнулся, и она бросилась в объятия Огюстена.
— Папа, как я тебя люблю!
Потрясенный отец обнял дочь. Это хрупкое тело, содрогавшееся от рыданий, было частичкой Адриены, их предков по обеим линиям, а в нем были частички их сыновей, умерших так рано.
— Ты моя кровинушка, мое продолжение, а твой сын… мне не терпится взять его на руки, — сдавленным голосом признался сапожник. — С сегодняшнего дня ты с Анри и Розеттой будешь каждое воскресенье приходить к нам обедать. Я сошью ему красивые ботиночки, нашему малышу, потому что та обувь, которую покупает эта гугенотка у торговца, совершенно ему не подходит. У меня глаз наметан, сама знаешь!
