Анжелина слушала отца, прижавшись щекой к его льняной рубашке, пропитанной крепким запахом голландского табака, который он курил. Она испытывала несказанное облегчение. Отец простил ее, и это было настоящим чудом. Она немного отстранилась, чтобы посмотреть на отца и проникнуться добротой, светившейся в его глазах. Наконец она робко поцеловала отца в щеку. Огюстен улыбнулся и снова обнял дочь.
«Значит, мы сможем все вместе жить в Доме ангела, — подумала Анжелина. — Теперь не может быть и речи о том, чтобы уехать из Сен-Лизье. Благодарю тебя, Господи! Скоро я увижу Анри сидящим на коленях своего деда. Я должна сообщить эту хорошую новость мадемуазель Жерсанде».
Повернув на улицу Нобль, Анжелина заметила свет в гостиной дома Жерсанды. Вероятно, Октавия и Розетта ждали ее возвращения. Анжелина ускорила шаг, довольная, но все еще не верящая в свое счастье. Когда она уже собралась уходить, отец поцеловал ее в лоб, и этот нежный поцелуй скрепил их примирение.
«Только бы Жермена поскорее поправилась! Господи, я сделаю над собой усилие и отныне буду звать ее мамой», — дала себе слово Анжелина.
Служанка открыла Анжелине дверь, приложив палец к губам, показывая тем самым, что нужно вести себя тихо, поскольку мадемуазель, Анри и Розетта спали.
— Идем на кухню, — прошептала она. — Я приготовила липовый отвар. Розетта спит с Анри в свободной комнате. Мадемуазель легла первой. А мне, как ты знаешь, не так уж трудно изображать из себя ночную птицу. Садись, а я погашу лампу в гостиной.
Дрожавшая от волнения Анжелина села за стол, на котором стоял подсвечник с зажженной свечой. Теперь она строила самые невероятные планы.
«Если мадемуазель купит Дом ангела, я смогу открыть клинику на втором этаже. Учитывая количество окон, в доме наверняка много комнат. Я напишу Филиппу, и он даст мне совет. Не знаю, смогу ли я управлять небольшим частным предприятием… Нет, только не Филиппу. Нельзя возобновлять с ним отношения, даже переписываться. Мадам Бертен, повитуха из больницы в Тулузе, вот кто мне поможет».
Октавия застала Анжелину погруженной в мечты, отрешенно смотревшей в одну точку с милой улыбкой на розовых губах.
— И о чем мечтает моя красавица? Возможно, о Луиджи?
— Нет, это не касается любви, вовсе нет. Сейчас я похожа на Перетту с горшочком молока из басни Лафонтена. Я строю воздушные замки в своем воображении.
— Зато сегодня вечером эти двое много говорили, мадемуазель и твоя Розетта. В следующий вторник они едут в Сен-Годан семичасовым поездом, с тобой, разумеется. Девчонка чуть не сошла с ума от радости, потому что она увидит свою сестру и привезет ей подарки. И братьям, конечно. Мадемуазель такая щедрая! Она дала кашемировую шаль для Валентины и несколько коробок с засахаренными фруктами, которые купила в Люшоне с лордом Брунелом.
— Вторник — это слишком рано, — сказала молодая женщина. — К тому же эта поездка больше не имеет смысла. Я теперь не хочу покидать город. Октавия, папа простил меня. Он хочет ближе познакомиться с Анри и будет ждать нас каждое воскресенье на обед. Я не могу разбить ему сердце, уехав отсюда. Нам нет необходимости осматривать дом в Сен-Годане. Мне больше нравится Дом ангела. Наши окна будут выходить на площадь с фонтаном, а значит, внутри все будет залито солнечным светом, как зимой, так и летом.
— Розетта будет разочарована, бедняжка. Она так радовалась, что сможет увидеть сестру! — Служанка вздохнула, подавая отвар Анжелине, которая с удовольствием вдыхала аромат липы, подслащенной медом. — Эта поездка немного развлекла бы мадемуазель. Сейчас она меня очень беспокоит. Я тайком наблюдаю за ней. Она часто подносит руку к груди, а губы при этом у нее кривятся. Если ее сын не захочет встретиться с ней, она, того и гляди, заболеет.
Анжелина согласилась с этим. Ей не хотелось расстраивать своих близких.
— Если в понедельник вечером моя мачеха будет чувствовать себя лучше, мы поедем в Сен-Годан, — уступила она. — Я ни с кем не хочу спорить. Что касается Луиджи, то я полагаю, ему нужно время, чтобы все обдумать. Он вернется.
Сен-Годан, вторник, 19 июля 1881 годаВ костюме персикового цвета и с шелковым зонтиком Жерсанда де Беснак горделиво шла по променаду, находившемуся в верхней части Сен-Годана. Платаны дарили тень и прохладу, чем воспользовались владельцы трех кафе, открыв летние террасы вдоль бельведера, с которого открывался великолепный вид на отроги Пиренеев. Анжелина и Розетта в элегантных платьях шагали по обе стороны от старой дамы.
— Ну, малышка, ты не пойдешь с нами смотреть дом? — обратилась Жерсанда к Розетте.
— Нет, я боюсь задержать вас, если пойду к сестре ближе к вечеру. К тому же я уверена, что сейчас мне удастся избежать встречи с отцом.
Ни за что на свете Розетта не согласилась бы называть его «мой отец». Это притяжательное местоимение казалось ей отвратительным.
— Хватит и того, что я пообедала в ресторане. Черт возьми! Ну и пиршество!
— И все же обед был слишком сытным, — заметила Анжелина. — Вечером мне вполне хватит одного бульона.
Они еще немного поговорили о вкусе фуа-гра с трюфелями, поданного на тонких поджаренных тартинках, и белых грибах, служивших гарниром кутке, лоснившейся от жира.
— Меня просто очаровал десерт, — призналась Жерсанда, которой эта эскапада за крепостные укрепления Сен-Лизье придала бодрости. — Шербет, настоящий абрикосовый шербет! Вы понимаете, дети мои, что для этого было необходимо перевезти сюда огромные глыбы льда, добытые на горных вершинах? И этот лед едет до Тулузы или Бордо. Поистине, человечество весьма изобретательно!
Анжелина рассеянно слушала, радуясь этому дню, не похожему на другие. Высказав несколько возражений, она в конце концов согласилась поехать в Сен-Годан. Жермену не лихорадило, и она, похоже, шла на поправку. Если возникнет необходимость в услугах повитухи, то пациенткам следует обращаться к матроне из Ториньяна, славной и весьма сведущей женщине лет шестидесяти, как говорилось в записке, прикрепленной к воротам дома на улице Мобек.
Но все же было облачко, омрачавшее этот светлый день: отсутствие Анри. Анжелина говорила себе, что мальчик наверняка по достоинству оценил бы абрикосовый шербет, что он мог бы прокатиться на ослике, который возил желающих по эспланаде.
«Но мой малыш еще спит. К тому же в такую жару ему лучше находиться дома с Октавией и собакой», — успокаивала себя она.
С задумчивым лицом, на которое падала тень от соломенной шляпки, одетая в сиреневое муслиновое платье, с полупрозрачным фиолетовым шарфом на обнаженных плечах, Анжелина притягивала к себе взгляды мужчин. Ее волосы, заплетенные в тяжелую косу, казалось, ловили каждый солнечный лучик.
