Во всяком случае, англичане владели инициативой, а в Петербурге продолжали выжидать. И.А. Шестаков 17/29 марта, записал: «Вел переговоры с Ванновским. Он готовится к мобилизации, но не тратит еще ничего… Мы послали в Англию условие примирения. Если они согласятся, чтобы занимаемая нами линия была северным пределом нейтральной зоны, мы уступаем Пенжде (в сущности, по мнению военного министра, нам не нужный, как самый Герат) и тотчас посылаем на место комиссию обозначить границы». А на следующий день добавил, что «на сегодняшнем докладе еще не решен вопрос о мобилизации флота… Я сказал Государю (весьма спокойному и уверенному в мире и в искренних отношениях к нам Германии), что англичане одни нам не страшны, но что они непременно купят союзников, первую Турцию или Австрию, которая затеет восточный вопрос. Между тем, у нас перлюструют, что английское правительство велело своей эскадре быть готовой на Дальнем Востоке»[531].
К тому времени, когда мысли адмирала легли на бумагу, ситуация успела резко измениться. Под влиянием внушений Йета афганцы перешли на левый берег Кушки и стали обходить Кзыл-тепе. Их дерзкое поведение разлагающе действовало на туркменскую милицию. Кроме того, разведка донесла А.В. Комарову, что англичане пытаются подкупом склонить сарыков к нападению на Мургабский отряд и требуют от них ответа до 18 марта. Тогда генерал решил упредить противника. 17 марта он послал афганскому военачальнику Наиб-Салару ультиматум с требованием вернуться на правый берег реки, но тот, ссылаясь на англичан, отказался выполнить его. Ранним утром 18/30 марта А.В. Комаров двинул свой отряд к Таш-Кепри. Завязался бой, исход которого решил плотный стрелковый огонь российских солдат и казаков. Потеряв более 500 человек, убитыми афганцы обратились в бегство и остановились только в Герате, однако до Петербурга и Лондона известие об этом дошло спустя неделю.
И.А. Шестаков узнал о происшедшем от П.С. Ванновского поздно вечером 26 марта/7 апреля, на концерте в пользу инвалидов, одновременно с Александром III. На следующий день, по его распоряжению, Н.М. Чихачев телеграфировал в Кронштадт приказание скорее оканчивать ремонтные работы, а в Ревель — готовить корабли к переходу в Свеаборг. Правда, вскоре выяснилось, что море у Свеаборга еще покрыто льдом, и войти в порт нельзя[532].
Были посланы также телеграммы «Генерал-Адмиралу», который находили в Тулоне, «Пластуну», пребывавшему в открытом море, А.Е. Кроуну, «чтобы был готов выйти в море, "Крейсер" задержан в Маниле, "Минину" велели перейти из Сингапура в Батавию, а Арапову шифровано, чтобы уведомил "Скобелева" и "Наездник"». Не был забыт и морской агент в Лондоне, которому выслали новый шифр. Видимо, управляющего несколько обнадежил разговор с министром иностранных дел, из которого он впервые узнал об австро-русско-германском секретном договоре, подтверждавшем принцип закрытия проливов, так, как, договор ставил на пути английской эскадры определенное, хотя и не слишком сложное препятствие[533].
Надо сказать, что на довольно энергичные действия Главного Адмиралтейства флот отвечал с естественным запозданием. Даже в Кронштадте к работам по вооружению кораблей приступили лишь через день после приказа[534].
Впоследствии же морякам мешали как начавшееся 1 апреля похолодание, так и устаревшая организация, предполагавшая ежедневные переходы команд из казарм на корабли и обратно, протяженностью 8 — 10 верст. В еще более трудном положении оказался отряд А.Е. Кроуна, 28 марта прибывший во Владивосток и обнаруживший там крепкий лед. Флагманский фрегат и оба клипера были вынуждены бросить якорь вне бухты, у мыса Эгершельд, и готовиться к походу, с трудом доставляя все необходимое издалека на шлюпках. Правда, благодаря постоянному телеграфному сообщению с консулом в Нагасаки, А.Е. Кроун имел представление о перемещениях английских кораблей, в том числе и о занятии имя порта Гамильтон.
Видимо, к этой акции командующий британской эскадрой в Китайских водах вице-адмирал У. Доуэлл готовился заблаговременно. Известно, что первые сведения о столкновении в Пенде английское Министерство иностранных дел получило вечером 27 марта, и на следующий день состоялось посвященное этому вопросу заседание правительства. Тогда же У. Гладстон выступил в парламенте, Уверяя депутатов в готовности кабинета идти на крайние меры и требуя чрезвычайного военного кредита в 11 млн фунтов стерлингов[535].
Прошло всего два дня, и Н.К. Гирс, видимо, на основании перлюстрации, информировал И.А. Шестакова, что японский посол в Лондоне донес своему правительству об устройстве англичанами угольной станции в Гамильтоне, менее чем в двух днях пути от Владивостока[536].
Примечательно, что А.В. Фельдгаузен лишь 29 марта получил разрешение ставить минное заграждение, но «без торопливости, весьма тщательно», и спускать на воду миноноски[537]. А на следующий день из Петербурга телеграфировали A.А. Пещурову, чтобы он немедленно готовил крейсер «Память Меркурия» и шхуну «Гонец» к постановке заграждений и приступил к вооружению всех миноносок[538].
Помимо этих оборонительных мер, российское правительство обратилось в Вену и Берлин с просьбой указать Порте на необходимость твердо придерживаться принципа закрытия проливов, на что О. фон Бисмарк откликнулся соответствующим предписанием послу в Константинополе, И. Радовицу[539].
После сделанных дипломатическими представителями России, Германии, Австро-Венгрии и Франции заявлений совет министров султана 7 апреля подтвердил нейтралитет Турции и закрытие проливов.
Еще до начала кризиса в России оформились две «партии». К одной, готовой пойти на разрыв с Англией, принадлежали чины Военного министерства и местной среднеазиатской администрации: отчасти П.С. Ванновский, в большей мере H.Н. Обручев, И.В. Гурко, А.М. Дондуков-Корсаков, А.В. Комаров, а также директор Азиатского департамента Министерства иностранных дел И.А. Зиновьев и К.П. Победоносцев[540]. Свою позицию они оправдывали «защитой русских интересов». Однако по численности и влиянию эта партия уступала миролюбивой, составившейся из членов Государственного Совета, большинства дипломатов, чиновников разных министерств, включая Морское. Для нее были характерны настроения, описанные А.В. Головниным Константину Николаевичу 13 апреля 1885 года: «Те знакомые, которые меня посещают, очень боятся войны, находят, что это будет война без сражений, без большого числа убитых и раненых, но война разорительная, финансовая, экономическая»[541].
Шхуна «Гонец»
Такой же точки зрения придерживались многие опытные сановники. Государственный секретарь А.А. Половцов 27 марта застал участников заседают Департамента экономии «с повешенными носами. Все без исключения считают угрожающую нам войну бессмысленной и ужасною для России по последствиям». В тот же вечер А.А. Половцов написал Александру III письмо, умоляя царь полагавшего, что афганское столкновение «не должно еще непременно повлечь за собою разрыв с Англиею», сместить виновных и тем «спасти отечество от угрожающего ему бедствия»[542]. 30 марта в том же духе говорил с императором и Н.Х. Бунге[543].
Гражданские чины были не одиноки в своих чувствах. В конце марта Н.М. Чихачев подал И.А. Шестакову записку, выражая сомнение в необходимости доводить дело до столкновения с Англией. Начальник штаба утверждал, что «не только в случае неудачи, но даже при успехе война нас ослабит материально и нравственно», и в итоге «получится гораздо меньшая способность выдержать новую борьбу — быть может действительно неизбежную», — писал он, намекая на угрозу со стороны Германии. Отмечая, что «средства враждующих будут постепенно развиваться далеко не в одинаковой степени», адмирал напоминал: «Промышленные ресурсы Англии безграничны… Кроме того, Англия будет свободно пользоваться средствами иностранных рынков, от которых мы будем отрезаны».
В военном отношении Н.М. Чихачев считал возможным некоторый успех только на среднеазиатском театре, в Балтийском же, Черном морях и океанах предвидел множество затруднений и даже неудач. Несколько преувеличивая, он назвал черноморские порты и Владивосток беззащитными, а на Балтике, признавая оборону Кронштадта и Свеаборга достаточной, с сожалением замечал, что большая часть предназначенных для активных действий миноносок «была заказана крайне поспешно, под давлением минуты, и теперь, вследствие развития дела, они являются весьма отсталыми», имеют малое водоизмещение, скорость и дальность плавания, плохие мореходные качества; к тому же большинство из них вооружено шестовыми минами и может «атаковать с некоторой вероятностью успеха только на якоре или в тумане».
