Экипаж Тилсбери уже прибыл и остановился на заросшем участке. Они с мамой теперь стояли рядом. Она выглядела очень бледной и уставшей. Она была во всем фиолетовом, а ее шляпу украшали сиреневые цветы, невыгодно подчеркивавшие огромные тени под ее глазами. На его голове красовался темно-серый цилиндр, поверх его высокого, накрахмаленного воротника был белый галстук, закрепленный маленькой бриллиантовой булавкой. Одной рукой он опирался на серебряный набалдашник трости, а в другой держал золотые часы, на которые то и дело нетерпеливо поглядывал. Именно тогда из подъезда появилась фигура. Священник бодро шел вниз по заросшей дорожке, чтобы поприветствовать наше маленькое собрание. Он оказался крайне худ и сутул. Ему было приблизительно около тридцати, но выглядел он намного старше. Приблизившись к нам, священник смущенно потер свои красные потрескавшиеся руки и обратился напевным голосом:
— Доброе утро, доброе утро. Миссис Уиллоуби, мистер Тилсбери? — заискивающе улыбаясь, он кивнул им. — Пойдемте внутрь…
Мы по очереди последовали за ним. По обе стороны от нас были только могильные камни, беспорядочно установленные, как будто выросшие из гигантских каменных семян. Трава была высокой. Здесь в изобилии росли дикие деревья и кустарники. Надо было очень постараться, чтобы отыскать такое забытое богом место.
Наша небольшая процессия вошла в церковь, которая, внутри оказалась почти пустой: не более шести рядов скамеек с каждой стороны, а между ними исхоженный каменный проход. Алтарь представлял собой маленький стол, покрытый простой белой скатертью с запятнанным серебряным крестом. Сырые дубовые балки перекрывали потолок, а все стены были грубо обиты деревом. Это место больше подходило для епитимии, чем для вероисповедания.
Совершенно невозмутимо пара направилась к священнику, который теперь стоял у алтаря. В руке он держал потрепанную Библию и выглядел очень обеспокоенным, как будто никогда прежде не совершал подобной церемонии. Я могла ему лишь посочувствовать.
Мы с Нэнси сели на средние ряды и, скоро привыкнув к мрачному серому свету, заметили, что в церкви еще сидят два гостя, странные незнакомые мужчины.
Церемония была прозаической и короткой. Пожилая женщина в черных рукавицах, с толстым клетчатым платком вокруг худых тонких плеч ударила по хриплому старому органу, и каждый запел «Господин, мой пастух, против моего желания заставил меня лечь». Нэнси, которая знала только несколько слов, просто подпевала остальным, а двое незнакомцев вторили ей ровным баритоном. Я была рассеяна и думала о своем грехопадении, о той ночи с Тилсбери, которая перечеркнула всю мою жизнь. Когда поющие затянули последние строки: «И в доме Бога навсегда, должно быть, мое место», — я подумала, что это очень верно отражает то, что я сейчас чувствую, поскольку я навсегда была обречена жить в чужом доме, хозяин которого соблазнил меня и теперь стоял здесь, передо мной, венчаясь с моей глупой, одурманенной мамой.
Во время обмена клятвами я сидела с удрученным видом, считая на старой, выцветшей подушке для коленопреклонения под своими ногами потертые стежки и листая пожелтевшие, потертые страницы изодранного старого псалтыря. Услышав, как они пробормотали «да», я взглянула в сторону алтаря и испытала облегчение, когда новоиспеченные супруги не обменялись даже вялым поцелуем. Затем в сопровождении двух гостей они направились в заднюю часть церкви, где находилась маленькая скрытая комната, как я предположила, для подписания и заверения брачного свидетельства. Глядя на Нэнси, я прошептала:
— Мне очень плохо. Мне нужно на воздух.
Она выглядела встревоженной:
— Вы не можете выйти. Не сейчас!
— Если я сейчас не выйду, тебе скоро придется счищать мою рвоту с этой скамейки! — грубо бросила я, покидая холодную твердую скамью и направляясь к подъезду, где уселась на маленьком каменном выступе. Мое сердце бешено колотилось, по лицу струился пот, я почувствовала сильную усталость и, заплакав, сложила руки на своем огромном животе. Когда я глубоко вдохнула несвежий, застоявшийся воздух, две испуганные черные вороны подлетели к дверям из высокой травы. Их внезапное карканье заставило меня отпрыгнуть. Подняв руку и прикрыв глаза, я услышала, как похожие на атлас крылья птиц трепещут на ветру, словно простыни, и увидела, как они блестят, отражая резкий свет. Сев на низкий гниющий забор, вороны повернули головы в одну сторону, и их холодные желтые глаза вперились в меня. Тут появилась зануда Нэнси и потянула меня обратно в церковь. Когда я оглянулась, осталась только одна ворона.
* * *
Свадебный завтрак или что-то вроде состоялся в саду на Парк-стрит. Был прекрасный спокойный июльский день, в воздухе пахло только что скошенной травой, и слышалось сладкое пение птиц. Ленивые пчелы гудели среди тумана фиолетовой лаванды. На столе было холодное мясо, сыры, фрукты и хлеб. На ветке любезно ворковал голубь, кирпичные стены внизу были увиты дикой глицинией, побегами жасмина и роз, взбиравшимися по железной решетке к балкону. Сцена казалась идиллической, но солнечные лучи, пробивающиеся сквозь мое окно, по-прежнему напоминали мне о заключении.
Маленькая служанка, которую я видела раньше, принесла подносы с чаем, шампанским и холодным лимонадом и быстро исчезла снова вместе с Нэнси в тот момент, когда в тени под балконом появился дворецкий, одетый во все серое, даже его лицо и волосы казались одного цвета с одеждой. Наша группа была небольшой для такого события, к нам даже не присоединились те мужчины, присутствовавшие в церкви. Они уехали сразу после службы, просто пожав руку жениху и получив большой белый конверт. Я предполагала, что это было платой за то, что они выступили в роли молчаливых свидетелей, но я не заострила на этом внимание, желая поскорее оказаться подальше от того мрачного, тоскливого места.
Теперь в саду мама с сожалением смотрела на своего нового мужа, который небрежно сбросил свой жакет и закатал рукава рубашки, выставив напоказ темные волосы на своих жилистых руках.
— Нам нужно было пригласить хотя бы нескольких друзей. Сестры Миллер помогли бы сделать сегодняшний день очень веселым, запоминающимся, я уверена…
Даже не пытаясь скрыть свое отвращение, Тилсбери состроил гримасу:
— Ада, ты знаешь, что мы всегда собирались сделать это конфиденциально. Если настоящая дата не будет известна, гораздо меньше риска, что возникнут вопросы. А когда мы окажемся в Нью-Йорке, я обещаю, что мы устроим там настоящее торжество, о каком ты мечтаешь!
Она, соглашаясь, кивнула и, вздохнув, смиренно села за стол, вне сомнения, мечтая о новой жизни и блестящих вечеринках.
