Затем я заметила медную чашу, точно такую же, как в моем ночном видении после бала, ту, появившуюся на тумбе на Кларэмонт-роуд и наполненную свернутой теплой кровью, которую я зачерпнула ладонями и поднесла к своим губам, пролив на платье в тот момент, когда призрак Альберта потревожил меня. Я видела, что чаша теперь пуста. Она позеленела и загрязнилась от времени, хотя и была начищена и отражала унылый желтый свет, однако я все еще помнила запах той крови и неожиданно почувствовала ужасную жажду, желание снова попробовать ее. Испытывая отвращение к этому чудовищному, но страстному странному желанию, завладевшему моим телом в эти дни, я, казалось, слышала глухой стук своего сердца, громкий и медленный, как чудовищные часы, отсчитывавшие время, оставшееся до какого-то пока еще не известного события. Создавалось впечатление, что этот звук заполнил всю комнату, как будто дом имел сердце и жилы, по которым бежала его развращенная кровь. Затем я ощутила влагу, стекающую по моим ногам, и когда я посмотрела на ковер, то увидела на нем небольшие красные пятна. Проведя пальцем между ног, я поняла, что из меня течет кровь.
В белой плиточной ванной через затененные стекла проникал серый свет. Я лежала и думала о том, что я почувствую, если опушусь под воду, задержу свое дыхание, насколько смогу, затем открою рот и позволю смертельной жидкости проникнуть в легкие. Говорят, что утонуть не больно. Успокоило бы Тилсбери осознание того, что я умерла здесь, в его ванне, с его будущим ребенком в животе? Пристально глядя сквозь прозрачную завесу мягко циркулирующей воды, я видела только белые пятна, мои уши наполнились повторявшимися гулкими звуками, а распущенные волосы оплели мое тело, как плети. Внезапно надо мной появилось лицо, нарушившее мой болезненный покой. Длинные пряди рыжих волос Нэнси висели, как веревки, и, искаженное толщей воды, ее лицо казалось безжалостно изуродованным; от ужаса она раскрыла рот. Казалось, что тонула Нэнси, а не я. Она отчаянно ловила губами воздух. Я лежала там, безмятежно, подобно трупу… пока внезапная острая боль силой не заставила меня вынырнуть из глубин. Струи воды текли по моим волосам, лицу, ослепляя глаза, выливаясь и затекая в мой теперь уже открывавшийся рот. Я схватилась за свой сведенный судорогой живот, и Нэнси, бросив груду новых полотенец, помогла мне вылезти из ванны. Я встала на колени, с тревогой ожидая, когда пройдет боль, сжав зубы, чтобы сдержать стон, и чувствуя, что мой живот тверд, как камень, а мускулы все сжимаются и сжимаются, пока я не выкрикнула:
— Что-то сейчас произойдет, Нэнси… Но, пожалуйста, скажи, что это не так. Я не готова к этому. Мамы нет!
— Ребенок выходит? О боже, что же нам делать? Я отправлю Уильяма за доктором… — Схватив из кучи на полу полотенце и набросив его на меня, она побежала к двери, выкрикнув из-за спины: — Оставайтесь здесь, я пойду за помощью, — она выскочила в прихожую, ее шаги громко застучали по лестнице, и я услышала, как она зовет: — Уильям, Уильям…
Когда Нэнси возвратилась, позади нее бежал дворецкий. Когда он увидел меня фактически голую и в таком деликатном положении, его длинное серое лицо стало красновато-коричневым. Вместе они отнесли меня обратно в спальню, и, когда он умчался за доктором, Нэнси собрала все грязные простыни с кровати и снова застелила ее, в то время как я, замерзшая, сидела на полу, мучаясь от жутких приступов боли. Мой лоб покрылся испариной. Сознание путалось.
Когда врач наконец прибыл, он, глядя сквозь свои очки, уверил меня, что роды будут быстрыми. Пытаясь утешить, он гладил меня по руке, наказывая Нэнси оставаться рядом со мной и обещая скоро вернуться, сказав, что сможет обойтись небольшим количеством хлороформа, но пока я должна терпеть боль — «участь, уготованную Богом для всех женщин», — насколько я смогу.
— Вы молоды и сильны, успокоительное, может быть, и модно, но исходя из моего опыта все произойдет намного быстрее и более безопасно, если мы откажемся от опиума. Потом он забормотал, выражая неодобрение и качая головой, пока рассматривал неприличные гравюры на столбиках кровати: — Ваша мать должна быть здесь в такое время. — Жалуясь Нэнси, он заметил: — Просто возмутительно оставить ее в таком положении. Есть ли какой-то способ связаться с миссис Уиллоуби? Она надолго ушла?
Служанку качало, она выглядела возбужденной, говоря, что могла бы попросить дворецкого отослать телеграмму, но, поскольку моя мать должна вернуться сегодня, это сообщение, вероятно, не застанет ее.
Тем временем, будучи полностью невежественна, я вообразила, что для того, чтобы выпустить ребенка, мой живот надо будет разорвать, и, не в силах более сдерживать крики паники, я начала задыхаться от боли и выкрикивать мерзкие ругательства. Бледная Нэнси, дрожа, всеми силами пыталась утешить меня, вытирая мой лоб холодными влажными полотенцами и давая мне пить; но ничто не могло уменьшить мои муки. Периодически я впадала в дремоту, но те настойчивые болевые волны накатывали и накатывали снова и снова, не давая покоя, пока у меня перед глазами не потемнело. И хотя я звала Нэнси, я увидела склонившееся надо мной совсем другое лицо, и тогда с облегчением воскликнула:
— О мама, я так рада, что ты вернулась! — но она не удостоила меня ответом, отвернувшись, как будто ища что-то или кого-то позади себя. Я попросила: — Мама, пожалуйста, помоги мне. Я не могу больше терпеть эту боль! Пожалуйста, пусть она прекратится.
Но мама медленно покачала головой, прикладывая палец к своим бескровным, бледным губам, над которыми ее зеленые глаза казались уставшими и грустными, в них блестели слезы. Затем меня охватило отчаяние, оно окутало меня туманом, унося в глубокую черную дыру, где единственной связью с жизнью была тонкая жгучая нить сильной боли в животе.
Когда я пришла в себя, доктор держал около моего лица тряпку, пахнущую чем-то сладким, и, хотя я отворачивалась и отбрыкивалась, он настаивал:
— Расслабься, Алиса. Не шевелись. Теперь это не займет много времени. Все идет, как должно… я привел миссис Бересфорд, которая будет тебе помогать.
В изножье кровати стояла худая, сухая женщина в безупречно-белом чепце и длинном переднике. На ее морщинистом лице застыла широкая беззубая усмешка, — и я подумала, что они специально вызвали эту насмешливую старую ведьму, чтобы мучить меня и дальше. Нэнси стояла в дверном проеме и жаловалась:
— Они не обрадуются этому, сэр. Они все хотят сохранить в тайне… они не будут рады появлению незнакомых людей.
— Тогда со всем должным уважением, молодая леди, — возразил возмущенный доктор, — им придется оставить бедного ребенка в руках неопытной служанки вроде вас. Я думаю о здоровье своего пациента, а не о последствиях скандала! И я могу уверить вас, что хорошо знаю госпожу Бересфорд, она весьма компетентна!
