Поляна с кособоким домишком, пара сараев, большое кострище под навесом из ветвей.
Мое появление было встречено радостным свистом и криками. Вокруг сразу собралась толпа. Грязные хари, кислый запах браги и пота, смешки, тычки, щипки.
Было ужасающее, невыносимое чувство беспомощности, когда с кристальной ясностью понимаешь, что именно сейчас произойдет. И ничего, совсем ничего невозможно сделать.
И снова приказ главаря избавил от участи, которая казалась страшнее смерти. По его распоряжению один из бандитов оттащил меня в этот сарай и надел браслет на ногу.
На двери замок, и я благодарю богов, что он хранит меня от посягательств. Не будь его, я бы все равно никуда не делась. Длины цепи хватает на пять шагов, не больше. А снаружи у костра всегда дежурит кто-то из бандитов.
Один из них пробует варево и одобрительно кивает. Разбойники собираются у костра. По кругу идет мех, слышен стук ложек о миски, грубый хохот. Ветер снова доносит аппетитный мясной дух. Я вслушиваюсь в разговоры, силясь разобрать хоть что-то.
Бесполезно. Мой анварский так плох, что его почти нет. Меня готовили к замужеству в Эль-Нарабонн или за одного из герцогов Разенны. Я без ложной скромности могу сказать, что знаю нарский — язык западных соседей — лишь немногим хуже родного. Также отец захотел, чтобы я выучила оба языка Прайдена. И уже по собственному почину я освоила альбский, чтобы читать романы про рыцарей короля Ангуса. На анварский не хватило времени и интереса.
Трое бандитов встают, чтобы отойти от костра, и я не сразу понимаю, что это по мою душу. Лишь когда раздается скрежет металла в замке, мне становится страшно.
Они ковыряются долго. Очень долго. Не меньше десяти минут. Я отползаю к дальней стене сарая и сижу там тихо, не дыша. Потом замок все же щелкает. Скрипит дверь, на утоптанную землю ложится прямоугольник света. Лучи солнца отливают кровью.
Они идут ко мне, переговариваясь на своем картаво-шипящем языке.
— Не подходите, — беспомощно говорю я. Рука сжимает ручку кувшина — невеликое, но все же оружие.
Они ржут и скалятся, снова бубнят на анварском. Я узнаю одного — тот самый мерзавец, что облапил меня на тракте. Сальные глазки, щербатая ухмылка в пегой бороденке, вонь немытого тела.
Бандиты набрасываются одновременно, не успеваю даже поднять свое оружие — кувшин вырывают из рук. Трещит платье. Я взвизгиваю, брыкаюсь, вырываюсь. Чья-то рука вцепляется в волосы, тянет назад. Жесткие в мозолях пальцы щиплют и сжимают грудь. Один удерживает меня за руки, второй подхватывает за бедра, тискает ягодицы. Совсем близко мелькает заросшая жестким волосом щека, и я вцепляюсь в нее зубами. Слышу возмущенный рев, потом удар в живот выбивает весь воздух. Беспомощно раскрываю рот. И нет сил что-то сделать.
Они опускают меня на кучу гнилой соломы. Глотаю воздух, пытаюсь и никак не могу вдохнуть. Щербатый задирает юбки.
И боль…
Унижение и боль.
Долго.
Он заканчивает, встает, снисходительно похлопывает меня по животу. Небрежно оправляет одежду и отходит.
Сквозь слезы плохо видно, мир расплывается. Неужели все закончилось?
Как ответом «Нет» место насильника занимает другой — низенький и плотный.
Я хочу умереть. Боги, дайте мне умереть!
Элвин
Истошный женский крик застал меня уже на подходе к разбойничьему лагерю. Я рванул со всех сил, протискиваясь сквозь заросли. Деревья расступились, и я вылетел на поляну. Закатное солнце освещало хижину и пару криво сколоченных сараев. У кострища сидело с десяток бородатых, замызганных хмырей, вооруженных чем попало. При виде меня мужчины заволновались и потянулись к оружию.
Большая ошибка. Безоружных я еще мог бы оставить в живых.
Сдавленные стоны подсказали, где следует искать пропажу. Франческа лежала на охапке сена, над ней сверху, слегка приспустив штаны, пыхтел здоровенный бугай. Она уже не кричала, только всхлипывала.
Опоздал.
В сарае находилось еще двое. Один удерживал тонкие запястья девушки, второй просто развалился рядом.
Нет, я не убил их. Только оглушил. Они не заслуживали легкой смерти.
Насильника все же проткнул шпагой. Побоялся иначе задеть девчонку. Громила захрипел и повалился на Франческу. Стащить его с несчастной получилось лишь со второго раза — подонок был тяжелым.
— Нагулялась? Посмотрела мир? — зло спросил я. И осекся, увидев ее лицо.
Беглянка мазнула по мне безумным затравленным взглядом. От лифа платья остались одни лохмотья, под глазом чернел здоровенный синяк, руки и ноги также покрывали синяки и ссадины. Россыпь свежих мелких кровоподтеков — следы от пальцев — наливалась на груди.
— Франческа?
Она отшатнулась от протянутой руки и поползла назад, поскуливая, как дикий зверек. От ноги к кольцу в стене тянулась толстая цепь, из тех, что надевают на каторжников.
Франческа доползла до стены, чтобы вжаться в заросший паутиной угол. Я подошел ближе, и она зажмурилась, попытавшись прикрыть от меня голову, словно боялась, что я сейчас ударю. Я опустился рядом, завернул девушку в плащ. Обнял, преодолевая сопротивление. Она сначала заверещала, потом успокоилась и поникла.
Пока я сжимал ее в объятиях, гладил по голове, по спине и пытался совладать с приступом гнева — тяжелого и темного, Франческа сидела обмякшей куклой — безучастная, словно все происходящее вокруг ее не касалось.
— Эх ты, — выдавил я. И замолчал.
Ни демона не умею утешать. В Братстве не принято утирать друг другу сопли. Покажешь больное место — и милые родственники с радостью поспешат по нему пнуть. От души.
Но кое-что я все же мог для нее сделать.
Я встал. Откатил троих ублюдков, чтобы уложить их рядом. Двое по-прежнему были без сознания. Тот, которому я проткнул легкое, еще дышал — тяжело и со свистом. Крепкий парень.
— Франческа.
Она не ответила.
Я взял девушку за плечи, тряхнул. Голова безжизненно мотнулась. Остекленевший, направленный внутрь взгляд мне совсем не понравился.
— Смотри! Нет, не надо уходить в себя, смотри на меня, смотри на них.
Казалось, она не слышала, тогда я потянул ее за волосы, принуждая поднять голову.
— Вспоминайте, сеньорита. Вы — Франческа Рино. Вы не склоняетесь и всегда даете сдачи. Вот трое подонков, которые сотворили с вами это, и они еще живы. Хотите, чтобы я сделал с ними что-нибудь в ответ?
Франческа молчала.
— Может, простить их? Оставить, пусть живут? В духе квартерианских заповедей.
Если бы она сказала «Да» или промолчала, я бы тогда, наверное, отпустил ее. Отправил обратно папаше Рино с письменным извинением и хорошим отрядом наемников для охраны.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
