Читаем без скачивания Дорога неровная - Евгения Изюмова

С Валентиной хозяйка сдружилась быстро, помогала ей колготиться с ребятней, а та в свою очередь и пол у хозяйки мыла, и к столу приглашала. Словом, все складывалось как нельзя лучше, Валентина вздохнула свободно: жизнь сытая, дети под приглядом, в доме чужом почти хозяйка, который мог и вообще Ермолаевым остаться — одинокая баба Уля была в очень преклонных годах. Правда, Егор, бросив службу в милиции, стал молчаливым. Возился в свободное время по хозяйству или газеты читал, и все — молча. Но зато никаких тебе Нюрок, никаких поездок: в селах создавались колхозы, одновременно раскулачивались зажиточные крестьяне, противники колхозов, и вновь милиционеры не знали покоя.

И вдруг такая беда — заболел Егор, да так тяжело, что угасал медленно и верно. Чтобы прокормить семью, Валентина устроилась работать техничкой в школу, где училась Павлуша, оставляя Егора и младших детей на попечение старшей дочери.

— Панюшка, а как у тебя дела в школе? — спросил Егор, когда напился.

— Хорошо, папа. Вчера отметки за семестр вывели, у меня одни «хоры».

— Ты умница у нас, Панюшка. Учитель твой, Илья Григорьевич, всегда, помню, хвалил тебя. Говорил, что ты — умная девочка, только скрытная очень, замкнутая. Отчего так, Панюшка? Отчего все время над книжками сидишь, а не пойдешь погулять с подружками? — Егору трудно говорилось, но соскучился он по беседам с Павлушей, которую очень любил.

— Не хочу, папа. Я лучше с тобой посижу.

— Расскажи тогда, что у вас в школе делается.

— У нас теперь есть пионерский отряд, и меня назначили звеньевой. Я теперь за всех отвечаю, — тихо начала рассказывать девочка.

— Ну-ну, — поощрил ее отец, — что же вы делаете?

— Помогаем ликвидировать неграмотность. Я учу маму и бабушку Мироновну, да еще бабу Улю. Они уже могут читать по слогам, а мама — писать печатными буквами. А еще у нас теперь и мальчишки учатся — нас объединили. А оценки ставят всем такие, какие я получу, потому что я — звеньевая.

Это было время, когда государство пыталось найти нужную ему систему образования, поскольку старая была отвергнута, и школа стала полигоном для экспериментов. Объединение женских и мужских школ, а также оценка знаний целой группы учеников по успеваемости звеньевых — это один из экспериментов. Но следует отдать должное здравомыслию руководства Наркомата образования: вскоре такая оценка знаний школьников была отменена.

— Ну, а если ты получишь плохую оценку? — поинтересовался Егор. — И всё звено получит плохую оценку?

Павлуша кивнула. И добавила:

— Наше звено на первом месте, я стараюсь не получать плохие оценки.

— И ребята из твоего звена, получается, могут даже уроки не учить, раз всё равно получат хорошие, которые тебе поставят, да?

Павлуша шевельнула равнодушно плечами: ей было всё равно, учат ли уроки её товарищи-школьники. Главное — она учит.

— Мать-то за книжки ругает? — спросил Егор. — Прежде ведь ругалась, когда я тебе деньги на книжки давал. Она и Анютку ругала. Помнишь Анютку?

Павлуша кивнула.

— Почитала бы ты мне вслух, Панюшка? Что в газетах пишут?

Девочка взяла свежую городскую газету и начала читать:

— «…Зверски расправились кулаки с комсомольцем коммуны „Новый путь“ Голышмановского района трактористом Петром Дьяковым. Во время пахоты в поле на него напали ночью кулаки, избили, а затем облили керосином, подожгли и скрылись. Но тракторист сумел выползти на дорогу… Его подобрали коммунары…»

— Знаю Голышманово. Бывал там. А кулачье-то все не успокаивается… — задумчиво сказал Егор. — Били, били мы их, да, видать, не добили. А помнишь, как в Богандинке жили? Хорошо там было: воздух чистый, молоко у Катаевых свежее брали. Вот и мне бы сейчас молочка — так хочется!

Но нет молочка. Зарплаты Валентины едва хватало на самое необходимое из продуктов, и не могло быть разговора о чем-либо деликатесном, тем более что в апреле 1929 года были введены карточки на хлеб, а в конце года — на прочие продукты первой необходимости: сахар, жиры и растительное масло. И в тоже время это был год конца НЭПа. Может быть, в этом была причина спада производства сельхозпродуктов, что свободное предпринимательство было запрещено? Но Егор об этом не задумывался: он стоял на пороге вечности.

— Ну, что еще пишут? — осведомился Егор у Павлуши.

— Ледокол «Красин» отправился спасать Нобиле и Амудсена: их дирижабль разбился. А германский коммунист Клемм бежал из тюрьмы.

— Молодец, — одобрил Клемма Егор. — А в кинематограф-то ходишь, Панюшка?

Павлуша мотнула отрицательно головой. Ей нравилось кино. Крышка ее бельевого сундучка изнутри оклеена портретами Дугласа Фербенкса, Асты Нильсен, Ольги Жизневой. Но мать, как заболел Егор, ни разу не давала ей денег на кино.

— А фильмы-то хоть хорошие?

— Да. «Багдадский вор», «Опасный возраст».

— Да ведь это взрослые фильмы, тебе рано такие смотреть, — строго сказал Егор. — Как ты умудряешься на такие фильмы попадать?

— У Даши Добрыниной тетя в кинотеатре работает, вот она и пропускает нас.

Иногда к Ермолаевым заходили Егоровы друзья-милиционеры. Больной оживлялся, слушая их рассказы, начинал и сам вспоминать службу в милиции, долго сиял глазами после ухода друзей.

Умер Егор темной ночью. Валентина и Павлуша сидели у его постели, обнявшись и тихонько плача. Смотрели, как тяжело и резко поднимается и опадает грудь Егора. Воздух со свистом выходил у него из груди, дыхание замирало. И опять глубокий-глубокий шумный вздох, потом резкий выдох…

Егор так и не открыл глаза. К утру выдохнул сильно и хрипло, а потом затих. Мать и дочь долго смотрели на дорогого человека, искали признаки жизни на его лице, но так и не нашли. Валентина взяла осторожно руку мужа и выронила ее от испуга: рука была уже холодная, она безжизненно упала вдоль тела. Валентина склонила голову на плечо дочери и заплакала горько от утраты, жалости самой к себе: «Вдова, опять вдова… И дети — сироты, а на вдову да сироту все помои льются, уж коли нету обороны, то клюют все вороны».

На похороны Егора пришли не только его сослуживцы по ЦеРабКопу, в полной форме явились и друзья милиционеры. Из Покровского приехал Василий Богданов, из Богандинки — Белозёров с Катаевым.

Гроб плыл по улице к Текутьевскому кладбищу на плечах людей, одетых в синюю форму. Торжественно звучала песня:

— «Вы жертвою пали в борьбе роковой…»

Ермолаев любил песни. В памяти каждого, как наяву, слышался его тенорок, стоял перед глазами он сам — то веселый, то озорной, то бешеный. Но уже никаким он не будет, только таким — со строгим осунувшимся профилем, с нахмуренными бровями в венце скорбных бумажных цветов.

Поздно ночью, когда закончились поминки, и было убрано со стола — друзья Ермолаева помогли с продуктами, — а младшие девчонки и Васятка уже спали, Валентина, пригорюнившись, села у окна, смотрела в ночь и думала, думала. Как быть? С кем совет держать? На руках — четверо. Старшей идёт четырнадцатый год, Васятке — девять лет, Зорьке — пять, Розочке — три. Ни един на своих ногах не стоит, да и сама Ефимовна, вдова горемычная, открытая всем ветрам и наветам, как одинокая береза в поле. А что такое вдовство, Валентина прекрасно знала, нахлебавшись вдоволь его после того, как безвестно пропал Фёдор, первый муж.

Как быть? Вот бы когда Анюткин заработок пригодился, но где она, сестра единственная, беспутная, шалыгается? Валентина редко вспоминала сестру, да и та, видимо, не очень думала о Валентине, если прислала лет семь назад письмо из неведомого Валентине Ростова-города. И как туда ее Бог занёс? Там, бают, казаки живут. А казаки — они же зверье известное, рассказывал про них и Егор, и Петр Подыниногин. Ах, Пётра, Пётра, где же ты, вот бы тебя встретить, уж теперь-то не стала бы Валентина тебе отказывать.

Валентина, вздохнув, посмотрела на Павлушу, которая сидела рядом за столом, по-школьному сложив руки перед собой, смотрела куда-то вдаль неотрывно, не мигая. Непонятна она для Валентины, неродная дочь Егору, а ближе была к нему душой, с ним обо всём беседовала, а с ней, матерью, никогда. Баловал её отчим, деньги на книжки давал, вон их сколько — целая полка, да в сундучок сколь упрятано. Она и на завтраках экономила, всё на книги тратила. И куда ей столько? И поглядка строгая, неизвестно в кого — у Феденьки-то взгляд ясный и добрый был, а эта смотрит и не мигнет, словно в душу заглядывает.

— Что же будем делать, доча? — спросила Ефимовна.

— Давай, мама, я работать пойду, я уже большая, — девочка смотрела серьезно на мать.

Ефимовна обрадовалась: вот и хорошо, вот и славно, ей-то одной всю ораву ребятишек не вытянуть. Давеча Егоров церабкоповский начальник сказал, что может устроить Ефимовну поломойкой в контору за пядьдесят пять рублей в месяц, да Белозеров сказывал, что им, как семье красного партизана, пенсия теперь полагается, похлопотать вот надо. Ну, а ежели и Паня работать будет, и совсем хорошо выйдет.