– Не важно, что это было – скотоложство или кража, Билл: тебя все равно повесят. Но почему в Алмондсбери? На расстоянии каких-нибудь восьми миль, в Бристоле, ты нашел бы тысячу блудниц любого пола, которые вряд ли стали бы отбиваться.
– Я не мог ждать, просто не мог. И потом, у того барана была симпатичная морда – совсем как у одного моего знакомого священника!
Ричард прекратил расспросы.
Джимми Прайс был деревенским парнем из Сомерсета, пристрастившимся к рому. Вместе с товарищем он ограбил три дома в Уэстбери-апон-Трим и украл много говядины, свинины и баранины, три шляпы, два сюртука, вышитый жилет, сапоги для верховой езды, мушкет и два зеленых шелковых зонтика. Его сообщник Питер умер от тюремной лихорадки, отказавшись раскаяться в содеянном, – он считал, что ни в чем не виноват.
– Я не замышлял ничего дурного, не помню, как все случилось, – вторил ему Джимми. – На черта мне сдались два шелковых зеленых зонта? В Уэстбери их было негде даже продать. Я не был голоден, одежда не подходила ни мне, ни Питеру. А для мушкета мы не взяли ни пороха, ни зарядов.
Третий член этой тройки, которому Ричард искренне сочувствовал, постоянно казался печальным и подавленным. Слабовольный и слабоумный Джо Лонг украл серебряные часы в Слимбридже.
– Я был пьяным, – просто сказал он, – а часы – такими красивыми!
Разумеется, и Ричарду пришлось отвечать на расспросы. Общая камера казалась ему чем-то вроде клуба крупных краж. Как всегда, Ричард объяснился кратко:
– Сижу за вымогательство и крупную кражу. Украл вексель на пятьсот фунтов и стальные часы.
После этих слов все, даже Айзек Роджерс, стали относиться к нему гораздо почтительнее.
– «Крупная кража» – растяжимое понятие, – сказал Ричард Биллу Уайтингу, перетаскивая глыбы известняка. Уайтинг был неглупым и грамотным человеком. – Я украл стальные часы. Бедняжка Бесс Паркер – льняные сорочки стоимостью не более шести пенсов. Роджерс – четыре галлона бренди и сорок пять центнеров[9] лучшего китайского зеленого чая, фунт которого в розницу стоит не меньше фунта стерлингов. Ему достался товар на общую сумму больше пяти тысяч фунтов. И всех нас обвиняют в крупных кражах. Это бессмысленно!
– Роджерса точно ждет виселица, – отозвался Уайтинг.
– Лиззи приговорили к повешению за кражу трех шляп.
– За повторно совершенное преступление, Ричард, – со смехом поправил Уайтинг. – Ей следовало бы остановиться после первой кражи и больше никогда не красть. Но беда в том, что в момент совершения преступления большинство из нас были навеселе. Во всем виновато спиртное.
Оба кузена Джеймса прибыли в Глостер почтовым дилижансом в понедельник, двадцать первого марта. Найти приличное жилье в самом городе им не удалось, поэтому они остановились на постоялом дворе «Полнолуние» – там, где Ричард и Уилли провели последнюю ночь перед тем, как попали в глостерскую тюрьму.
Подобно Ричарду его кузены твердо рассчитывали, что условия в новой тюрьме окажутся более сносными, чем в прежней. Им и в голову не приходило, что бывают тюрьмы хуже бристольского Ньюгейта.
– Пока нам живется недурно, кузены, – объяснил Ричард, удивленный ужасом, с которым его родственники вошли в общую камеру. – Из-за тюремной лихорадки освободилось много места. – Он поцеловал обоих Джеймсов в щеку, но не позволил обнять себя. – От меня воняет, – пояснил он.
Незадолго до приезда кузенов, после воскресной службы, в камере появились стол и скамьи. Предупрежденный о том, что парламент пристально изучает отчет Джона Ховарда о долговых тюрьмах и что вскоре барон Эйр может явиться в тюрьму с ревизией, начальник тюрьмы поспешил сделать все возможное, лишь бы избежать выговора.
– Как отец? – прежде всего спросил Ричард.
– Еще слишком слаб, чтобы приехать в Глостер, но дело идет на поправку. Он просил передать тебе наилучшие пожелания, – сообщил кузен Джеймс-аптекарь, – и сказать, что он молится за тебя.
– А мама?
– Как обычно. Она тоже молится за тебя.
Вид Ричарда ошеломил обоих кузенов. Его сюртук, жилет и брюки пропахли потом и висели на нем, но рубашка и чулки были чистыми, как и тряпки, подсунутые под кандалы. В коротко стриженных, как в Ньюгейте, волосах Ричарда не виднелось ни единой седой пряди, чистые ногти были аккуратно подрезаны, лицо гладко выбрито, на коже – ни одной морщинки. А глаза стали пугающими – отчужденными и суровыми.
– Есть какие-нибудь известия об Уильяме Генри?
– Нет, Ричард, никаких.
– Значит, все остальное не важно.
– Напротив! – возразил кузен Джеймс-священник. – Мы нашли тебе адвоката – увы, не из Бристоля. На выездные сессии суда допускаются далеко не все барристеры. Кузен Генри-юрист объяснил нам, как найти в Глостере сведущего адвоката. Здесь есть два судьи: один, сэр Джеймс Эйр, служит в верховном суде казначейства, а второй, сэр Джордж Нэрис, – в обычном верховном суде.
– Вы встречались с Сили Тревильяном?
– Нет, – ответил кузен Джеймс-аптекарь, – но нам говорили, что он остановился в лучшей городской гостинице. Для Глостера выездные сессии суда – важное событие, можно сказать, пышная церемония. Утром весь город устремился в ратушу, где прошло первое заседание. Оба судьи живут неподалеку, а их помощники, барристеры и секретари разместились на постоялых дворах. Завтра, согласно обычаю, начнутся заседания большого жюри. Твой адвокат сказал, что скоро суд дойдет и до твоего дела.
– Кто он такой?
– Мистер Джеймс Хайд с Ченсери-лейн, из Лондона. Это барристер, путешествующий по Оксфордскому округу вместе с судьями Эйром и Нэрисом.
– Когда он придет повидаться со мной?
– Сюда он вряд ли заглянет, Ричард. Его долг – защищать тебя в суде. Не забывай, что зачитать твои показания он не вправе. Он будет выслушивать свидетелей и пытаться найти слабые места в их показаниях во время перекрестного допроса. И поскольку он не знает, кто будет свидетелем обвинения и что они скажут, встречаться с тобой ему нет смысла. Мы уже успели обо всем ему рассказать. Он весьма рассудительный и сведущий адвокат.
– Какую же плату он потребовал?
– Двадцать гиней.
– И уже получил их?
– Да.
Это поистине фарс, думал Ричард, дружески улыбаясь и пожимая руки кузенам.
– Вы так добры ко мне! Не знаю, как выразить вам благодарность…
– Ты же член нашей семьи, Ричард, – не скрывая удивления, возразил кузен Джеймс-священник.
– Я привез тебе новый костюм и пару туфель, – сообщил аптекарь Джеймс. – И парик. Не стоит появляться на суде со стриженой головой. А женщины – твоя мать, Энн и Элизабет – послали тебе целый ящик белья, рубашек, чулок и тряпок.
