— Что, милый? Опять он? «Ауфвидерзеен»?
— Нет. Ты спи! Я просто думаю о жизни, о нас с тобой…
Окна зашторены. В комнате тишина, мрак. Только часы повторяют одно и то же, спрашивают осторожно: «Кто ты? Что ты?» Или она где-то читала об этом?..
— Слушай, — негромкий голос Шубина. — Я всё думаю о слове, которого не знал Олафсон. Может, это не одно слово, а три: «Ю энд ай»? Помнишь: Нэйл крикнул в лагере. Очень сильные слова, верно? Если бы штурманы всех морей, капитаны, лоцманы, судовые механики, матросы сказали друг другу «Ю энд ай», что тогда случилось бы с «Летучим»? Камнем бы упал на дно!
— А потом опять всплыл.
— Не дали бы ему всплыть! Блокировали бы его во всех норах! Установили бы всеокеанскую блокаду!.. Олафсон этого не мог один. Это могут только все сообща. Я, ты, Нэйл! Все, кому «Летучий» враг. Простые, обыкновенные слова, когда их произносят сотни тысяч людей, могут остановить, оглушить, убить! И потом, как в сказке, все фарватеры в мире станут чистыми, свободными для плавания кораблей…
Он потушил папиросу и сразу же, без перерыва, закурил новую.
— Да, — медленно повторил он. — «Ю энд ай», пароль штурманов…
Ночь. Полагалось бы спать. Но Виктория рада, что он не молчит. Выговорится — заснет.
— Я раньше знаешь какой был? Беспечный, ничего близко к сердцу не принимал. Я, наверно, потому и не понравился тебе сначала. Но, после того как пробыл несколько часов на «Летучем», я стал думать о многом и по-другому. Не знаю, сумею ли тебе объяснить. Ну, как бы сразу окидываю взглядом большое навигационное поле. Начал видеть свой фарватер и предметы не только вблизи, но и вдали. Например, стал задумываться о мире. Каким будет всё, когда мы победим? Что я буду делать тогда? Я же катерник, профессиональный военный. Вот толкуют о самопожертвовании. Вызвал, мол, огонь на себя или выручил товарища с риском для жизни. А ведь от меня могут потребовать еще большего самопожертвования. Поставят перед светлые адмиральские очи и скажут: «Гвардии капитан-лейтенант Шубин! Отныне ты уже не гвардии капитан-лейтенант! Уходишь в отставку или в запас». Работа, конечно, найдется. Буду штурманить на каком-нибудь лесовозе, китобое, танкере. В Советском Союзе кораблей хватит. А не хватит, еще построят. На бережку припухать не собираюсь.
— Я и не представляю тебя на берегу. Но почему ты вспомнил об этом?
— Начал было задремывать, и вдруг померещился верещагинский «Апофеоз войны». Только пирамида была сложена не из черепов, а из военных кораблей. Очень быстро прошло перед глазами, как бывает, когда засыпаешь. С тобой бывает так?
— Да. Мы вчера с тобой рассматривали альбом. Там есть Верещагин.
— Я и стал вертеть в уме эту пирамиду, прилаживая ее то к одному, то к другому морю. Наступит же, думал я, время, когда военные корабли не понадобятся больше людям. Мир! Всюду мир! Тогда, в назначенный день и час, двинутся к какой-нибудь заранее выбранной банке военные флоты всех государств, берега которых омывает это море. Сойдутся вместе, отдадут друг другу воинские почести, приспустят флаги и… Банка — нечто вроде фундамента, понимаешь? Сначала на нее лягут линкоры, крейсера, авианосцы. Вторым слоем — корабли поменьше. И вот в море появился новый железный остров — память о прошлых войнах!
— Выходит: как бы свалка, мусорные кучи, так я поняла?
— Нет! Не свалка. Памятник! Ведь на кораблях сражались и умирали люди. Многие из них были, конечно, обмануты, сражались за высокие прибыли для разных виккерсов и круппов. Но они жизнью заплатили за свою доверчивость. Это скорей могила неизвестному моряку.
— Торговые и пассажирские корабли, проходя мимо железного острова, будут давать гудки — в память погибших?
— Правильно. Теперь ты поняла.
В темноте лиц не видно. Но по голосу Виктории можно догадаться, что она улыбается:
— Неужели и твои торпедные катера топить?
— Катера?
В растерянности Шубин забормотал:
— Топить? А если приспособить их для мирных целей?.. Например, доставлять в порты срочную корреспонденцию… Скорость уж очень…
Пауза.
— Нет! И мои катера тоже! — решительно сказал он. Но тут же поспешил добавить: — Зато их, как самые легкие, на вершину пирамиды!..
3
В марте 1945 года почти вся бригада торпедных катеров сосредоточилась в районе Клайпеды. Только катера Шубина оставались еще в Ленинграде. Им предстояло догнать бригаду по железной дороге, на платформах.
Сам Шубин вместе с инженер-механиком должен был прибыть в Клайпеду заблаговременно, чтобы подготовиться для выгрузки своих торпедных катеров и спуска их на воду.
Настал день отъезда.
Пока Шубин укладывал чемодан, Виктория ходила по комнате, трогала безделушки на этажерке, бесцельно переставляла их.
— Что с тобой?
— Волнуюсь.
— Но почему? Ты не первый раз провожаешь меня.
— Да. И с каждым разом волнуюсь все больше.
Шубин порылся в чемодане, достал оттуда маленький осколок и, будто взвешивая, подбросил его на ладони.
— Лови! Когда станешь бояться за меня, вынь, посмотри — и пройдет!
Осколок имел свою коротенькую историю. В одном морском бою Шубин нагнулся к тахометру, чтобы проверить число оборотов. Выпрямляясь, он зацепился за что-то карманом. Оглянулся — в верхней части борта зияет только что появившаяся рваная дыра! Это за спиной промахнули осколки снаряда. Не нагнись Шубин к тахометру…
По возвращении на базу боцман отыскал в рубке один из осколков.
— Видишь? На море ни снаряды, ни пули не берут! А на суше я не воюю.
— И ты совсем не боишься? Никогда?
— Ну, так лишь дураки не боятся. Просто я очень занят в бою. Некогда бояться… Нет, вот где я страху-то натерпелся! В госпитале прошлым летом!
— Почему?
— На больничной койке очень боялся помереть. Склянки эти, банки, духота!.. Помирать — так уж красиво, с музыкой! Под стук пулеметов, мчась вперед на своей предельной скорости! У нас так в сорок втором году один офицер умер: как стоял в рубке, так мертвый к остался стоять. Склонился головой на штурвал и… — Он спохватился: — Да что это я? Тут победа на носу, а я о смерти завелся!
Виктория, присев на стул, задумчиво смотрела на Шубина. Маленький осколок лежал, уютно спрятавшись между ее ладонями.
— Он был теплым?
— Даже горячим.
— Хорошо. Я буду беречь его, как ты велишь.
Перед отъездом она поднесла Шубину цветы, букетик цветов. В поисках их обегала весь город. И наконец нашла в оранжерее на улице Добролюбова. Там во время блокады высаживали редис и лук. Теперь снова занялись цветами.
Победа! Близкая победа! Весной 1945 года всё в Ленинграде дышало ожиданием победы.
— О! — с раскаянием сказал Шубин. — А я ни разу не подарил тебе цветы! Эх, я! И были же у нас на Лавенсари красивые, высокие, надменные, как ты. Ведь ты когда-то была надменная! Я даже боялся тебя немного. До сих пор в ушах звучит: «Мы не на танцах, товарищ старший лейтенант!»
Шубин шутил, улыбался, говорил без умолку, а сам с беспокойством и жалостью заглядывал в лицо Виктории. Она была бледна, губы ее вздрагивали.
На перроне, у вагона, инженер-механик деликатно оставил их вдвоем.
Она прижалась к его груди, опустив голову, стараясь унять нервную дрожь.
— Ничего не говори, — шепнула она.
Минуту или две Шубин и Виктория молча стояли так, не размыкая объятий.
— По ваго-на-ам! — протяжно крикнул, будто пропел, начальник эшелона.
Мельком, из-за шубинского плеча, Виктория увидела круглые вокзальные часы, которые показывали семнадцать двадцать.
Она откинула голову. Неотрывно и жадно всматривалась в длинный улыбающийся рот, ямочку на подбородке, две резкие вертикальные складки у рта.
Потом быстро поцеловала их по очереди, будто поцелуем перекрестила на прощанье…
Глава четвертая.
ПЕРЕХВАЧЕННЫЙ ГОНЕЦ
1
Колдовские пейзажи мелькали за окном.
Возникало озерцо с аспидно-черной водой и черным камнем посредине. На таком камне полагалось сидеть царевне-лягушке, величественно-неподвижной, задумчивой. Горизонт волнистой чертой перечеркивал ели, над которыми в такт колесам покачивался месяц.
Шубин не отходил от окна.
Соседи по купе устраивались играть в домино. Стоймя утвердили чемодан, на него положили другой. Столик у окна занимать было нельзя: на столике стояли цветы.
Инженер-механик с достоинством давал пояснения:
— Самые ранние! Жена гвардии капитан-лейтенанта в оранжерее купила. Как же! Открылись уже и оранжереи в Ленинграде!
Вокруг цветов завязывался робкий роман между проводницей и молоденьким лейтенантом-сапером, видимо только что выпущенным из училища.
