на комету, стоявшую на небе, и почувствовал, что для него открылось что-то новое, — вечно мучивший его вопрос о тщете и безумности всего земного перестал представляться ему. Этот страшный вопрос: зачем? к чему? — теперь заменился для него не другим вопросом и не ответом на прежний вопрос, а представлением ее. Ну и пускай такой-то обокрал государство и царя, а государство и царь воздают ему почести; а она вчера улыбнулась мне и просила приехать, и я люблю ее, и никто никогда не узнает этого!..[768]
Хор постепенно сменяется голосом Наташи, которая поет:
…Что и она, рукой прекрасной
По арфе золотой бродя,
Своей гармониею страстной
Зовет к себе, зовет тебя!..[769]
Сцена представляет зал в доме Ростовых. Наташа поет. Пьер открывает дверь, входит.
Наташа. Я хочу попробовать опять петь. Все-таки это занятие.
Пьер. И прекрасно.
Наташа. Как я рада, что вы приехали. Я нынче так счастлива. Вы знаете, Nicolas получил Георгиевский крест. Я так горда за него. (Пауза.) Граф! Что это, дурно, что я пою?
Пьер. Нет… Отчего же… напротив. Но отчего вы меня спрашиваете?
Наташа. Я сама не знаю. Но я ничего бы не хотела сделать, что бы вам не нравилось. Я вам верю во всем. Вы не знаете, как вы для меня важны и как много вы для меня сделали. (Пауза. Шепотом.) Он, Болконский… он в России и опять служит командиром егерского полка. (Пауза.) Как вы думаете, простит он меня когда-нибудь? Не будет он иметь против меня злого чувства? Как вы думаете?
Пьер. Я думаю… Ему нечего прощать… Ежели бы я был на его месте…
Наташа. Да вы — вы, вы — другое дело. Добрее, великодушнее, лучше вас я не знаю человека и не может быть. Ежели бы вас не было тогда, да и теперь, я не знаю, что бы было со мною, потому что… (Заплакала, потом запела и ушла.)
Пьер остался один, задумавшись. Дверь тихонько открывается, входит Петя.
Петя. Петр Кириллыч, а Петр Кириллыч?..
Пьер молчит.
Петр Кириллыч!..
Пьер. А, ну?..
Петя. Ну что мое дело, Петр Кириллыч, ради бога. Узнали — примут меня в гусары? Одна надежда на вас.
Пьер. Ах да, твое дело. В гусары-то? Скажу, скажу. Нынче скажу все.
Петя убегает.
Граф (входя). Ну что, mon cher[770], ну что, достали манифест?
Пьер. Достал. Завтра государь будет… Необычайное дворянское собрание, и, говорят, по десяти с тысячи набор. Да, поздравляю вас.
Граф. Да, да, слава богу. Ну а из армии что?
Пьер. Наши опять отступили. Под Смоленском уже, говорят.
Граф. Боже мой, боже мой! Где же манифест?
Пьер. Воззвание? Ах, да… (Хлопает по карманам.)
Графиня входит.
(Целует ей руку.) Ma parole, je ne sais plus ou je l’ai fourre[771].
Графиня. Ну уж вечно растеряет все!
Наташа входит.
Пьер. Ей-богу, я съезжу, я дома забыл. Непременно. Ах, и кучер уехал!..
Соня за сценой: «Бумага здесь! За подкладкой шляпы». Входит.
Граф. Ну, Соня, ты мастерица…
Соня разворачивает манифест. Входит Шиншин, здоровается.
Ну, mon cher, какие новости?..
Шиншин. К графу Ростопчину[772] привели какого-то немца и объявили, что это шампиньон! Но граф велел его отпустить, сказав народу, что это не шампиньон, а просто старый гриб немец!
Граф. Хватают, хватают. Я графине и то говорю, чтобы поменьше говорила по-французски. Теперь не время.
Шиншин. А слышали? Князь Голицын русского учителя взял. По-русски учится. Il commence à devenir dangereux de parler français dans les rues![773]
Граф. Ну что ж, граф Петр Кириллыч, как ополчение-то собирать будут, и вам придется на коня?
Пьер (задумчиво). Да, да, на войну. Нет! Какой я воин! А впрочем, все так странно, так странно! Да я и сам не понимаю. Я не знаю, я так далек от военных вкусов, но в теперешние времена никто за себя отвечать не может.
Граф. Ну, Соня, ну…
Соня (читает). «Первопрестольной столице нашей Москве. Неприятель вошел с великими силами в пределы России. Он идет разорять любимое наше отечество. Мы не умедлим сами стать посреди народа своего в сей столице и в других государства нашего местах для совещания и руководствования всеми нашими ополчениями, как ныне преграждающими пути врагу, так и вновь устроенными на поражение оного везде, где только появится. Да обратится погибель, в которую он мнит низринуть нас, на главу его, и освобожденная от рабства Европа да возвеличит имя России!..»
Граф. Вот это так! Только скажи государь, мы всем пожертвуем и ничего не пожалеем!
Наташа. Что за прелесть этот папа! (Целует отца.)
Шиншин. Вот так патриотка!
Наташа. Совсем не патриотка, а просто… вам все смешно, а это совсем не шутка!..
Граф. Какие шутки! Только скажи он слово, мы все пойдем… Мы не немцы какие-нибудь.
Пьер. А заметили вы, что сказано «для совещания»?
Граф. Ну уж там для чего бы ни было.
Дверь открывается, и торжественно появляется Петя.
Петя. Ну теперь, папенька, я решительно скажу, и маменька тоже, как хотите. Я решительно скажу, что вы пустите меня в военную службу, потому что я не могу… вот и все…
Графиня (всплеснув руками). Вот и договорился.
Граф. Ну, ну. Вот воин еще! Глупости ты оставь: учиться надо!
Петя. Это не глупости, папенька. Оболенский Федя моложе меня и тоже идет, а главное, все равно я ничему не могу учиться теперь, когда… когда отечество в опасности!
Граф. Полно, полно, глупости…
Петя. Да ведь вы сами сказали, что всем пожертвуем.
Граф. Петя! Я тебе говорю, замолчи!..
Графиня выходит взволнованная, за ней Соня.
Петя. А я вам говорю… Вот и Петр Кириллович скажет.
Граф. Я тебе говорю — вздор, еще молоко не обсохло, а в военную службу хочет! Ну, ну, я тебе говорю. (Пьеру и Шиншину.) Пойдемте покурить…
Пьер. Нет, я, кажется, домой пойду… Дела…
Граф. Ну так до свидания… (Уходит, спасаясь от Пети, в сопровождении Шиншина.)
Петя. Федя Оболенский… отечество в опасности. Оболенский Федя… (Уходит и начинает плакать.)
Наташа. Отчего вы уезжаете? Отчего вы расстроены? Отчего?
Чтец. «Оттого, что я тебя люблю!» — хотел он сказать, но он не сказал этого, до слез покраснел и опустил глаза.
Пьер. Оттого, что мне лучше реже бывать у вас…
