его есть шоколад. Пожую немного конфету, а потом высовываю язык, и он слизывает кашицу.
Я крепко сжал губы, избегая встречаться взглядом с женой.
И вот, после передозировки кофе, надышавшись сигаретного дыма и выхлопных газов старого «фольксвагена», сидя в темном бунгало, где птицы роняли мне на плечо влажный помет и целились клювом в мой несчастный язык, я услышал, наконец, истину о темной стороне жизни Большого Гарольда. По воскресеньям он грозил прихожанам огнем и серой, строчил друзьям в Америку исполненные гнева и яда послания, яростно осуждал упадок морали. А из своего маленького, душного домика, где сейчас сидели мы с женой, вел нелегальную порнографическую кампанию, импортировал непристойные публикации и снимки, посылал их знаменитым жительницам Южной Африки с припиской: «Вот что я хочу с тобой сделать». Одна из его жертв, телеведущая, была напугана и обратилась в полицию. Детективы сумели вычислить по шрифту печатную машинку и таким образом вышли на Гарольда.
Саре нелегко дался рассказ о том дне, когда группа полицейских окружила дом, ворвалась в него, перевернула все вверх дном. Служители закона нашли печатную машинку и ксерокс, а также личный запас порнографии, накопленный Гарольдом. Надев наручники, они потащили его в машину. Гарольд едва успел прикрыть лицо кепкой–бейсболкой. Снаружи были припаркованы фургоны телевизионных каналов, сверху эту сцену снимали с вертолета. Вечерние новости вопили: «Проповедник арестован за преступления против морали».
По словам Сары, она четыре дня не выходила из дома, стыдясь соседей. Наконец, она заставила себя пойти в церковь. Это причинило ей еще большее унижение. Гарольд был оплотом маленькой общины, и прихожанам казалось, что их предали. Если уж с ним могло случиться такое…
Вечером того же дня, выслушав историю до конца, я поехал навестить Гарольда. Мы сложили угощение в пластиковые контейнеры и отправились в тюрьму общего режима. Гарольд поджидал нас во дворе. Впервые после двадцатипятилетней разлуки мы встретились и обнялись. Гарольду было за шестьдесят. Он облысел, исхудал, глаза у него запали, кожа была нездорового цвета, словно обезжиренное молоко. Он больше не походил на «Большого» Гарольда.
На фоне других заключенных, охотно загоравших, делавших зарядку, Гарольд казался бледным призраком. Он был подавлен. С него сорвали покров, выставили на посмешище всему миру. Негде было укрыться.
В те немногие часы, что мы провели вместе, я видел и следы прежнего Гарольда. Я рассказал ему о переменах в наших местах, о том, как Атланта готовится к Олимпиаде–96. Он просиял, слушая новости о друзьях и знакомых. В свою очередь Гарольд показывал мне птиц, клевавших что–то неподалеку от нас, перечислял названия экзотических южноафриканских пернатых, которых я не встречал раньше.
Мы затронули, хоть и не напрямую, события, приведшие его в тюрьму. Гарольд откровенно признался в своем страхе. «Я слыхал, как тут обходятся с сексуальными маньяками, — сказал он. — Вот почему я отпустил бороду и не снимаю шляпы. Вроде маскировки».
Часы посещения закончились. Нас, в числе прочих посетителей, выставили за ограду. Я успел напоследок обнять Гарольда и ушел, понимая, что вряд ли еще когда–нибудь с ним увижусь.
* * *
Через несколько дней мы с женой покидали Южную Африку, так и не оправившись от шока. Она знала Гарольда по письмам и ожидала встретить пророка, закутанного в верблюжью накидку — Иоанна Крестителя, призывающего мир к покаянию. Я ожидал увидеть странную комбинацию этого образа с добрым другом моего детства. Нам обоим и в голову не приходило, что нас ожидает встреча с осужденным преступником.
После моего визита письма Гарольда на время обрели более смиренную интонацию. Но едва он вышел из тюрьмы, как вновь ожесточился. Он чуть ли не силой проложил себе путь обратно в общину, из которой его исключили, купил новую пишущую машинку и начал рассылать критические послания, понося состояние дел в мире. Я было понадеялся, что горький опыт чему–то научит Гарольда — хотя бы снисходительности, — и он утратит заносчивость и уверенность в собственном моральном превосходстве. Увы, прошло несколько лет, и из его писем исчезла последняя нота смирения.
Еще печальнее, что в его посланиях так и не зазвучала благодать. Большой Гарольд поднаторел в области морали. Весь мир делился для него на чистое и нечистое. Круг «чистого» сужался, пока Гарольд не перестал доверять всем, кроме самого себя. А потом и к себе утратил доверие. Впервые он оказался в ситуации, когда ничто, кроме благодати, не могло ему помочь. Но, насколько мне известно, он так и не обратился к благодати. Мораль, им же самим преданная, казалась надежнее.
17. Смешанный аромат
У лучших людей вовсе нет убеждений, худшие превратились в фанатиков.
У. Б. Итс
Когда в первый срок Билла Клинтона меня пригласили в Белый Дом, я получил некоторое представление о современных культурных войнах. Приглашение было несколько неожиданным: к политике я не имел ни малейшего отношения, и даже в своих статьях старался по возможности избегать этой темы. Однако к концу 1993 года меня всерьез начала беспокоить та тревожность и даже истерия по поводу состояния общества, которая нагнеталась в евангельских кругах. Я написал статью с выводом: «Главная наша задача — не христианизировать Соединенные Штаты (заведомо безнадежное дело), а устоять в качестве Церкви Христовой во все более враждебном мире».
Издатели журнала «Христианство сегодня» снабдили мою статью сенсационным заголовком: «Почему Клинтон — не Антихрист». Я получил изрядное количество писем, в основном утверждавших, что Билл Клинтон как раз и есть Антихрист. Статья легла на стол президенту. Когда несколько месяцев спустя президент Клинтон решил пригласить двенадцать представителей евангельской церкви на завтрак, мое имя попало в список. Там были депутаты от церквей и церковных организаций, от семинарий и академий, я же оказался среди них главным образом благодаря броскому названию статьи. «Это уже что–то, Билл», — сказал Эл Гор, увидев заголовок «Почему Клинтон — не Антихрист».
«Президент не собирается навязывать вам свое мнение, — предупредили нас. — Он хочет выслушать ваши претензии. Каждому предоставляется по пять минут, чтобы высказать президенту все, что вы сочтете нужным». Не требовалось особой проницательности в области политики, дабы понять: президент собрал нас главным образом потому, что озаботился критикой со стороны евангельских христиан. Об этом Клинтон и заговорил в начале встречи: «Порой я чувствую себя духовным сиротой».
Выросший в общине южных баптистов, Клинтон не вписывался в христианскую атмосферу Вашингтона, по его словам, «самого мирского города, в каком ему только доводилось жить». Когда его семейство шло в
