Шацар искренне надеялся, что Инкарни, знавшие его лично и помнящие его мертвы, либо не показываются в Государстве. Однако, следовало перестраховаться. Шацар долгое время не мог выдумать, как, и это не давало ему покоя.
Мелам считал, что у Шацара поствоенный синдром, однако никакого синдрома у него не было. В первые три месяца Шацар заперся в своей новенькой, государственной квартирке, чтобы избежать риска, пока не будет готов план.
Шацар накачивался водкой до потери сознания, но вовсе не потому, что его преследовали голоса погибших на Войне товарищей и врагов. Нет, у Шацара, строго говоря, не было ни товарищей, ни врагов.
Шацару хотелось забыться оттого, что Митанни по неизвестной ему причине полюбила не его, а Мелама. И всегда любила Мелама. И теперь она готовилась к свадьбе с ним.
Впрочем, в один из дней, когда в голове прояснилось и пить больше не хотелось, Шацару вдруг пришла в голову, совершенно случайно, он даже не делал ничего особенного — лежал на кровати и смотрел в потолок, простая и страшная идея.
Он все еще мог все исправить. От начала и до самого конца все, что сделал Шацар исправлялось лишь одним. Он должен был уничтожить Государство. Разрушить единственную цивилизацию и погрузить мир обратно в пустоту, как хотела того Мать Тьма.
Но, может быть, для этого вовсе не обязательно было вести армию Инкарни. Шацар вспомнил с необычайной, похмельной ясностью слова, которые собственной рукой вывел еще в школе — они первыми должны уйти со сцены.
Порядок все это время был неправильный. Только теперь все обрело смысл.
Шацар вспомнил ужасы, которые творили на войне обычные люди, вспомнил собственного отца, который не был Инкарни. Все встало на место. Шацар мог защитить себя, предателя, только одним способом — открыв охоту на Инкарни. Чтобы они рот раскрыть боялись. Если он, Шацар, возглавит службу по отлову шпионов в послевоенной Халдее, никто и никогда не заподозрит, что он Инкарни. Если отрекся от своего народа — режь до конца.
Шацар не думал о том, как захватит мир и отправит под расстрел всех людей в Государстве. Нет, он сделает это с Инкарни, преследуя мирные цели, как и всякое настоящее чудовище. Потому что настоящему чудовищу нужно, чтобы ему поверили. Чтобы встали на его сторону.
А потом, когда Инкарни не останется, люди сожрут друг друга.
Не стыдно спасать свою шкуру, стыдно не спасти ее и не попытаться уничтожить Государство, как и полагается Инкарни. В этом заключается верность Матери Тьме. Сжечь ее народ на алтаре ее дела.
Шацар тогда вскочил с кровати, принялся составлять план действий. Весь день он провел ни капли в рот не взяв, а ночью вылил все спиртное, что было дома в раковину.
План был идеален.
Сегодня был праздник Мелама и Митанни, разумеется. Но и Шацару было что отметить. В этот памятный день он планировал переход от пункта один к пункту два. Если первая часть плана состояла, в основном, в привлечении внимания к проблеме, то вторая заключалась в предложении выхода и демонстрации решения.
Сейчас Шацара считали чокнувшимся в многолетней бойне парнем, который всюду видит врагов, когда война уже закончилась. Слишком параноидальный, чтобы представлять серьезную конкуренцию — это часть имиджа. Чокнутый, дурачок, которому никто не говорит об этом только потому, что он — Герой Халдеи. Его медали за убийство себе подобных позволяли проявлять некоторую эксцентричность.
Взлет должен был быть молниеносным. Таким, чтобы его не успели воспринять всерьез и устранить.
Шацар затушил сигарету, выбросил ее и, чуть помедлив, вернулся в зал. Гости ели и пили, веселились, смеялись. Всем здесь было плевать на Мелама и Митанни. Кроме Шацара. Впрочем, он брезгливо оглядел нескольких режиссеров, которым Митанни так и не досталась. Теперь они волей неволей были в одной лодке с Шацаром. Отвергнутые поклонники, слюнявые завистники и Шацар.
Он подошел к Митанни и Меламу. Мелам был уже явно навеселе и его занимала логистика бутерброда с икрой через стол. Шацар протянул руку Митанни.
— Не хочешь потанцевать?
Митанни чуть склонила голову набок, рассматривая его. Потом ее красиво очерченный рот обнажился в улыбке, которая была призывнее обнаженного тела. Шацар прекрасно знал, что Митанни делает это не специально. Просто не может по-другому.
— Да. Разумеется. Мелам, ты же не против?
— О, нет. Если я и доверю свою невесту какому-нибудь мужчине, то только ему.
Опрометчиво, подумал Шацар. Впрочем, он ведь в действительности никогда не показывал силы своего желания обладать Митанни.
Некоторое время они танцевали молча, Шацар вел уверенно, близко прижимая Митанни к себе. Гости расступались перед ними, кто-то слишком пьяный или слишком мало осведомленный о событии мог принять их за жениха и невесту.
Митанни погладила Шацара по щеке, движение чуть слишком вызывающее для чужого мужчины на собственной свадьбе.
— Я слышала, как ты выступаешь по радио, — промурлыкала Митанни. — Так горячо и страстно. Я от тебя подобного не ожидала, обаяния и яркости в тебе никогда не было.
— Просто эта тема меня действительно волнует. В отличии от того, о чем мы разговариваем обычно, — ответил Шацар.
— Ты о моих фильмах?
Она засмеялась, смех у нее был колкий. Одна из причин, по которой Шацар ненавидел ее так же сильно, как и любил — Митанни почти невозможно было обидеть. И все колкости, принятые между ними, для нее как будто не значили ничего.
Она гибко прижималась к нему, улыбалась, обнажив белые и острые жемчужинки зубов.
— Конечно. Но не говорить же об этом Меламу — он уверен, что женится на характерной актрисе.
— Не беспокойся, Мелам и не заметит. Он ведь столько лет не замечает, что его друг — психически больной убийца.
Частенько они переходили от язвительных комментариев в банальнейшим оскорблениям. Тем не менее Митанни все так же ласково прижималась к нему, а Шацар так же нежно и аккуратно ее вел.
Секунд за десять перед тем, как песня закончилась, Митанни вдруг перестала источать яд и прошептала ему:
— Ты ведь помнишь, что я безумно благодарна тебе за Мелама? И всегда буду. Спасибо, Шацар. Ты настоящий друг. Потрясающий друг.
— О, разумеется.
Шацар проводил ее. Струящийся шелк ее платья, его зимняя, свежая белизна почти заставили его облизнуться. Она выглядела такой невинной. Шацар поцеловал ее руку, и коснувшись губами костяшек пальцев почувствовал почти физическую боль от невозможности ей обладать.
Заиграла следующая песня, какой-то развеселый джаз, где певец азартно выводил куплет о том, как он покорит Вавилон и лучшие девушки, лучшая выпивка, лучшие машины большого города будут принадлежать ему.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
