Читаем без скачивания В полярной ночи - Сергей Снегов

Седюк поднял голову и, захлопнув альбом, посмотрел на Турчина. Тот сидел по-прежнему замкнутый я недовольный, но в глазах, маловыразительных, как и его лицо, светилось удовлетворение — ему понравилось увлечение, с каким гость рассматривал собрание газетных вырезок.

— Где вы сейчас работаете, Иван Кузьмич? — спросил Седюк с уважением.

— На ТЭЦ, — ответил Турчин коротко.

В комнату вошла низенькая, полная женщина с добрым лицом. Она посмотрела на Седюка удивленно, потом протянула руку, приветливо улыбнулась.

— Жена моя, Анна Никитична, — сказал Турчин. Анна Никитична откинула клеенку и захлопотала у стола.

— Очень рада, очень рада, — повторила она несколько раз, и было видно, что она в самом деле: рада приходу Седюка, хотя он ей был до этого незнаком. — Сейчас будем ужинать, прошу к столу. Иван Кузьмич, что же ты не просишь? Вот смотри, гость наш даже не разделся, — ну, разве так можно?

— Прошу, — без особого радушия пригласил Турчин. — Раздевайтесь.

Седюк отказался. Он объяснил, что его ждут, он уже дал слово и не хочет обманывать людей.

— Добро бы люди, — возразил Турчин с презрением, — так, мусор человеческий.

Прощаясь, он был так же сух и неприветлив, как при встрече. Видимо, он ценил себя, этот человек. Он невольно приучался к тому, что его дружба и приветливое обращение — дар, которым не следует оделять каждого встречного, если даже с этим встречным и провел несколько часов в трудной дороге.

Уже выходя, Седюк спросил:

— Вы что же, так вдвоем и живете?

— Одни живем. Двое у нас, сын и дочка, оба на фронте, он — в танковых частях, она — врачом, — вздохнув, ответила Анна Никитична. — Пока бог миловал, живы-здоровы. Только и радости, когда письма приходят. А тут, говорят, такой край, что и письма месяцами не доставляют.

— Ну, это сильно преувеличено, — утешил ее Седюк. Она нравилась ему, и он хотел сказать ей на прощание что-нибудь хорошее.

Снова выйдя в коридор, Седюк постучал в указанную ему Турчиным дверь, и несколько голосов откликнулось: „Да!“ Комната, куда он вошел, была большая, светлая, в три окна, но небеленая и грязная. Вдоль стен тянулось восемь коек, посредине стола, заваленного тарелками, чашками, жестянками от консервов, стояло прикрытое газетой ведро с водой. Лампочка над столом тускло светила сквозь махорочный дым. Люди — среди них Седюк узнал Жукова и Редько — сидели у стола на двух скамьях и на койках, кое-как заправленных грязными одеялами. В шуме громкого разговора на Седюка вначале не обратили внимания. Потом к нему подбежал обрадованный Козюрин.

— Здравствуй, Михаил Тарасович! Вот спасибо, что пришел! — кричал он, таща Седюка на середину комнаты. — Подвинься, Паша, — просительно сказал он высокому парню, сидевшему на краю скамьи. — Гость пришел!

— Ну и что же, что пришел? — спросил парень сиплым голосом и придвинулся еще ближе к краю скамьи, закрывая последний уголок, на который можно было сесть. Он свирепо взглянул на Седюка. — Я сам тут гость и не держусь такого мнения, чтоб всякому уступать место.

Жуков медленно встал и подошел к Седюку.

— Здорово, начальник, — сказал он дружелюбно и протянул руку. — Мы с тобой старые знакомые. Один раз чуть на кулачки не схватились. Помнишь меня?

— Помню, — улыбнулся Седюк. — До кулачков не дошло.

— Не дошло, — согласился Жуков. — Но характер у тебя, начальник, не мамин, а папин. Паша, — обратился он неожиданно кротким голосом к парню, сидевшему на краю скамьи, — не видишь разве, со знакомым разговариваю? Встал бы, как хороший человек, да вытер получше скамью — после тебя многим и сидеть неприятно.

— Ничего, я присяду в другом месте, — сказал Седюк и сделал шаг в сторону.

Но Жуков удержал его, он жестко проговорил:

— Пусть постоит: ворона — птица не важная.

— Да я и не знал, Афанасий Петрович, что это ваш знакомый, — оправдывался Паша, смахивая рукой крошки со скамьи. — Пожалуйста, разве я не понимаю..

Во время этого разговора шум в комнате прекратился. Все с любопытством рассматривали Седюка.

— Твой гость? — спросил Жуков Козюрина.

— Мой, Афанасий Петрович. На чай пригласил.

— Давай поделим гостя. Ты — на чай, а я, так и быть, на рюмочку водки приглашаю. Не возражаешь против рюмочки, начальник? — спросил Жуков Седюка.

— Рюмка — в военное время вещь дефицитная, кто же станет возражать! — Седюк разделся и повесил свое пальто на гвоздь, вбитый в переплет окна. На этом гвозде уже висели два полушубка и брезентовый плащ. — Две рюмки выдашь — и то не споткнусь.

Слова Седюка вызвали одобрительный смех. Он сел за стол — с него Паша и еще двое поспешно убрали все лишнее. Кроме Козюрина, Жукова и Редько, все остальные были Седюку незнакомы. Оглядев комнату, он заметил старика, сидевшего на кровати у самой двери. Этот человек был невысок ростом, он неприязненно смотрел на компанию у стола, а когда пошел зачерпнуть кружкой воды, было видно, что он хромает.

Одно было ясно Седюку с первой минуты: в комнате, куда он вошел, хозяином был Жуков. Он командовал, даже не отдавая приказаний. Несколько человек были у него на побегушках — он только взглядывал на них, и они, мгновенно угадывая, чего он хочет, бежали исполнять его желание. Жуков присел против Седюка — развлекать гостя разговорами, а на столе как-то неслышно стали возникать банки с консервами, рыбными и мясными, аккуратно нарезанный хлеб, чисто вымытые кружки, две бутылки со спиртом, селедка, посыпанная сухим луком, графин с водой для разведения спирта. Козюрин возился в углу с кипятильником. Контакт у кипятильника был плохой, и вода в чайнике, куда он был опущен, оставалась холодной.

— Ефим Корнеич, бросай свою мокрую воду! — крикнул Жуков. — Гость попробует нашей сухой водицы — ему на твою сырость и смотреть не захочется.

— Нельзя, на чай приглашал, — оправдывался Козюрин в десятый раз втыкая вилку кипятильника в розетку.

На этот раз контакт оказался хорошим, и вода в чайнике сразу запузырилась. Козюрин присел около Седюка.

— Значит, пришел, Михаил Тарасович, — говорил он, любовно глядя ему в лицо. — Вот хорошо, что надумал! Жаль, не предупредил, что сегодня, подготовились бы покрепче. Я тебя на той неделе ждал.

— А зачем предупреждать? — возражал Седюк, смеясь. — Главное, что пришел. — И, оглядывая тесно уставленный стол, он сказал: — Вы и без подготовки богато живете, ребята!

— А чего нам не жить богато? — спросил Жуков довольно. — У нас здесь, знаешь, кто живет? Одни стахановцы! У меня за прошлый месяц сто девяносто три процента нормы сделано. А вот у этого, у домового нашего, по прозвищу Сурин, — он кивнул в сторону хромого, сидевшего на кровати, — все двести пять процентов выведены. Ему, правда, полегче, чем нашему брату, он слесарь-инструментальщик, в его нормах никакой нормировщик без пол-литры не разберется, да это не наше дело. Начальнику завода Прохорову лестно, что у него такой знаменитый стахановец за верстаком стоит, ну, и нам, конечно, приятно.

— Я тридцать пять лет слесарной пилой работаю, — отозвался Сурин, с ненавистью глядя на Жукова. — Мою работу все люди знают. А сколько времени ты своими сварочными электродами машешь, еще никто не сосчитал. Твои проценты только в конце месяца видны, а пока ты варишь, их что-то никто не замечает.

— Злой! — Жуков приятельски подмигнул Седюку. — А ты, папаша, очень не расходуйся, это вредно для горла, — заметил он Сурину. — У нас гость сидит, человек новый, никого из нас не знает, вдруг поверит тебе. И пойдет слух, что мы не стахановцы, а прохвосты. Вот Редько, правда, случаем подкачал, месячишко только на сто семнадцать процентов свернул. Зато Козюрин выручает, другие тоже промаха не дают. Комната у нас, как на подбор, из самых крепких мужиков.

— Комната у вас хорошая, высокая, а вот грязи в ней, как в хлеву, — сказал Седюк.

— Смотря какая грязь. У нас все холостяки, нам не до уборки. Уборщица приходит по утрам, а днями и глаз не кажет. Конечно, у таких, как Турчины, все языком вылизано, у него бабе делать нечего и гости важные набегают. А мы корреспондентов из газет не принимаем, нам эта забота совсем даже напрасная.

— Нехорошо! — возразил Седюк с укором. — Все-таки можно было бы дежурства назначить, убирать в очередь.

— Человек не свинья, везде проживет, — равнодушно бросил Жуков, разливая спирт в кружки. — От излишней чистоты таракан разводится.

Козюрин пожаловался виновато:

— Трудно нам с чистотой. Пробовали эти дежурства вводить — все время срывается. То один отказывается, то другой. Гости из других общежитий приходят, тоже много грязи разводят.

— Зачем говоришь неправду? — вдруг озлобленно закричал со своего места Сурин. — Кто отказывается? Ты говори прямо, кто отказывается! Жуков отказывается, Редько отказывается. Мало, что сами отказываются, другим не дают чистоту наблюдать, даже отдохнуть не позволяют. И гости, которые сорят, — их гости. Как свиньи живем, других стыдно!