— До сих пор он мне ничего не ответил, — продолжила я, чувствуя, как дрожит мой голос. — А вчера около одиннадцати часов получила от него одно-единственное сообщение…
Она положила руку мне на плечо, чего не нужно было делать, поскольку забота в такие моменты мешает контролировать ситуацию. Реакция не заставила себя ждать. Я изо всех сил вцепилась в прилавок, надеясь, что, если сконцентрируюсь на своих побелевших костяшках, возможно, мой подбородок перестанет судорожно дрожать.
— …Одно-единственное сообщение, чтобы сказать мне только это: «Главное — не бросай писать „Месье“», потому что я пишу роман о нем, и…
Не договорив фразы, я подавилась этим комом, застрявшим у меня в горле, вокруг все начало постепенно расплываться, но я храбро продолжала говорить, теперь разразившись истеричными рыданиями. Я ревела со всей силой своего отчаяния, не замечая, как к моей кассе направляется старушка с кустиками валерианы.
— В конечном итоге единственное, что его интересует, раз он удостоил меня ответом, — это книга, которую я пишу в его честь. Только представь, какой же он подлец… какой подлец!
Она подала мне знак, что к нам идут двое других коллег, поскольку приближался обеденный перерыв, и тогда я замолчала, ограничившись жалобными всхлипываниями. Опустив глаза на свои судорожно сжатые на грязном прилавке руки, я время от времени сотрясалась от плохо сдерживаемого жалкого крика ярости. Все спросили меня, что со мной, но я пробормотала: все в порядке, просто очень устала. И это было лишь наполовину ложью: я действительно измоталась до крайности, хотя только и делала, что спала целыми днями.
— Успокойся, — сказала она мне, доставая свои «Мальборо». — Держи, иди покури пять минут на улице.
Я вытерла мокрый нос дырявым рукавом свитера и вышла на улицу, усевшись под деревом и неторопливо закурив сигарету, тогда как в глубине магазина все пытались узнать, почему я плачу.
(Так что, Бабетта, сказав тебе: никогда не стану плакать из-за такого мерзавца, — я ошиблась. В тот день я рыдала из-за него. Сидя под деревом и глядя на струйку дрожащего дыма, поднимающегося от моей сигареты, я поклялась себе на всем, что мне дорого: такого со мной больше никогда не случится.
До сих пор я сдержала слово.)
Некоторое время спустя я провела вечер с Валентиной, в ее квартире на шестом этаже. Я только недавно закончила работу. Помывшись и переодевшись, сидела возле ее дома и писала очередные страницы «Месье», ожидая, пока она придет. С момента последнего появления главного героя этой истории прошло столько времени, что сама она начала казаться давним сном, запомнившимся мне в мельчайших подробностях и постоянно тревожившим меня. Лишь иногда странная боль, словно старая рана, давала о себе знать. В некотором смысле это было еще опаснее, чем бессонные ночи, когда я вся была пропитана Месье и без конца ворочалась, чувствуя, как все мое тело стонет от желания: я думала только о нем, засыпая, просыпаясь, и в итоге перестала видеть в том что-то плохое. Это превратилось в мою жизнь.
Валентина посигналила, чтобы привлечь мое внимание.
— Прыгай в машину, дорогуша. Мне нужно найти местечко, где припарковаться.
— В субботу вечером в твоем квартале?
— Места надо знать, — заверила она меня, и я с ворчанием плюхнулась на сиденье рядом с ней.
Валентина превратила отсутствие пунктуальности в искусство жизни, но ей никогда не приходило в голову извиняться за опоздание. Мы закурили по сигарете и принялись рассказывать друг другу последние новости, пока она пробиралась на своем маленьком «Фиате» по крошечным улочкам, обвивающим остров Сен-Луи, в надежде найти свободное место, однако более искушенные водители успевали занять его раньше нее.
На улице Франсуа-Мирон террасы кафе были заполнены людьми, по тротуарам неторопливо лился поток пешеходов и туристов. Валентина как могла вносила свою лепту во всеобщую сутолоку и резко тормозила с поистине парижской безмятежностью, лишь иногда подкрепляя собственную речь словечком «придурок», но без особого пыла.
— Ну что Месье? — в конце концов спросила она, пока мы стояли — горел красный сигнал светофора. — По-прежнему без новостей?
— К сожалению, — вздохнула я. — Как я тебе уже говорила, он только попросил меня в своем последнем сообщении не бросать писать книгу, и все. Представляешь…
— Вот гад, — произнесла Валентина без особых эмоций.
— И с тех пор — тишина. Разумеется, я не могу его забыть. Но, поскольку он непредсказуем, нет никакой уверенности, что не появится в один прекрасный день, когда ему захочется снова поиздеваться надо мной.
— Ох уж этот Месье… — добавила она все так же безразлично.
Своими пресными комментариями Валентина показывала мне (невольно или специально), что эта история ее не особенно волнует. И даже если я находила ей оправдания, меня все же обижал и удивлял тот факт, что столь близкая подруга не утруждает себя изобразить хоть какой-нибудь интерес. До того, как узнала Месье и заплатила за это высокую цену, я никогда себя не навязывала. Я могла бы сделать ей замечание, полушутя, полусерьезно. Но мне необходимо было поговорить, пусть даже со стеной, даже с тем, кому на это глубоко наплевать.
— Значит, ты продолжаешь писать? — спросила она меня.
— Как видишь, — ответила я, кивнув подбородком на свою черную тетрадь, лежащую на бардачке.
— Прикольно.
Возможно, она так плохо понимала мои страдания, потому что сама вся светилась от счастья? Она ухватилась за одну из подробностей моих перипетий, чтобы перевести разговор на себя, и я замолчала, лишь время от времени поддакивая, не сильно вникая в ее рассказ, раздираемая между грустью от осознания того, что мы стали почти чужими друг другу, и молчаливым созерцанием квартала, где так же жил Месье. До меня это только что дошло, и я лихорадочно вглядывалась в проплывающие мимо дома, словно ожидала увидеть его за одним из окон.
— Ладно, сдаюсь, — наконец решила она, резко прибавив газ. — Поехали пока на парковку, а вечером я ее переставлю.
— Отличная мысль, — проскрипела я, подумав, что любой другой на ее месте додумался бы до этого уже через сотню метров бесплодных поисков.
Перед нами показался узкий въезд на паркинг Винчи, и когда я имела несчастье поднять глаза, чтобы машинально прочесть вывеску, то почувствовала, как остатки моего сердца разбились на тысячу осколков. «Паркинг Винчи Пон-Мари», — кричали большие белые буквы, и к ним в моем больном воображении тут же добавились субтитры: «Милая, я въезжаю в паркинг Пон-Мари, связь может прерваться, я тебе перезвоню». А Валентина, ни о чем не подозревая, весело насвистывала песенку Queen.
