— Значит, ты не забыл обо мне?
— Я не забыл о тебе, — улыбается Месье.
— Поклянись.
— Как я могу тебя забыть?
Я закрываю глаза в экстазе: знаю, через несколько минут эта нездоровая радость будет мне омерзительна до слез, но, Господи, как же это хорошо — именно то, что мне нужно…
— В какой ресторан поедем? — шепчет мне Андреа, и я выхожу из своего сладостного оцепенения, чтобы пожать плечами: «Как хочешь».
— Книга продвигается? — спрашивает Месье, но теперь Андреа ломает себе голову над выбором ресторана, и я больше не могу нормально разговаривать.
— Именно сейчас не очень хорошо, — отвечаю я, изо всех сил надеясь, что он поймет мой намек.
— Тебе не очень удобно разговаривать?
— Да, не очень. Скажем так, ограниченно.
Месье смеется, и это уносит меня на несколько недель раньше, когда нашей любимой игрой было вести самые непристойные беседы в двух шагах от моих родителей. Впрочем, с тех пор правила не сильно изменились.
— Я перезвоню тебе завтра. Ты будешь одна?
— Да, буду, — вру я, решив уйти от Андреа, словно воровка, как можно раньше.
— Целую тебя, — бросает он и отсоединяется.
Никогда еще атмосфера в машине не была такой тяжелой, как в этот вечер. Я в своем плаще обливаюсь потом. Бросаю из-под волос молниеносный взгляд, оценивая настроение Андреа. Что мы здесь делаем, милый?
— Как насчет японской кухни?
— Годится.
Затем, поскольку между нами повисла странная тишина, похожая на ту, которая предвещает бурные выяснения отношений, я с головой окунаюсь в очередную ложь:
— Я говорила тебе, что готовлю праздник на день рождения своей сестры?
— Нет.
— Мы хотим пригласить джазовый оркестр. Я переговорила с одним приятелем, и он пообещал мне попробовать найти хорошую группу и перезвонить мне.
— Тот, с кем ты сейчас разговаривала?
— Да. Надеюсь, что все получится.
— Хорошая идея с джазом, — комментирует он, паркуясь на улице Месье-ле-Пренс.
— Я обожаю джазовую импровизацию, — отвечаю я, когда под руку с ним вхожу в ресторан, достаточно маленький для того, чтобы в течение двух часов кряду тридцать посетителей присутствовали при шумных проявлениях распирающей меня нежности.
Мысли о Месье делают меня забавной и искрящейся остроумием, и Андреа — замечательный слушатель, смеющийся над всем, что я говорю, поглаживает под столом мои колени. Мы очень эстетичная фальшивая пара.
На следующее утро ровно в восемь часов я открываю глаза и вижу над собой Андреа, который в своей мягкой манере неловко занимается со мной любовью, еще толком не проснувшись. Его руки меня волнуют. Особенно когда они касаются моей груди.
— Ты так приятно это делаешь, — вздыхаю я. — Была бы еще у меня грудь побольше, чтобы лучше чувствовать твои руки.
— У тебя замечательная грудь, — шепчет он мне в волосы, распространяя вокруг аромат кофе и поджаренного хлеба, и его пальцы ласкают мои твердые соски. — У них тоже эрекция, — добавляет он, и эта последняя фраза так меня подстегивает, что я невольно ускоряю ритм.
— Ты меня возбуждаешь, — отвечаю я, усевшись на него, и принимаюсь ласкать себя гораздо увереннее, чем он.
Андреа внутри меня невероятно твердый. В бледном утреннем свете я завороженно смотрю, как его член медленно входит и выходит из моей пока сонной киски. Когда я еще не встречалась с Андреа, я не могла спать по ночам при одной только мысли о том, что увижу его голым. И если все-таки засыпала, мне снился член Андреа Левинжера. А теперь я разрываюсь между удовольствием и призраком моего мобильного, спрятанного под трусиками.
Месье. Догадывается ли он, чем я сейчас занимаюсь? И особенно о том, насколько я могу быть разной снаружи и внутри? Было бы неплохо, если бы он оказался сейчас здесь, просто для того, чтобы я могла смотреть на него, машинально двигаясь на Андреа с мертвым взглядом и ликующим телом. Я полна чудовищных противоречий. В конечном итоге практически невозможно понять, насколько велика доля притворства в этой порочной чувственности.
— Сейчас, — выдыхает Андреа. Его красивая спина выгибается, ногти впиваются в мои ягодицы, и я кричу и ненавижу себя, ненавижу.
Я ненавижу себя, потому что единственное, о чем сейчас думаю, пока сперма Андреа стекает по моим ногам, — это о разговоре с Месье.
— Созвонимся, милый? — шепчу я ему в шею.
— Ты что, уже уходишь?
— Я забыла свои ключи, поэтому нужно вернуться домой, пока мать не ушла на работу.
Бабетта назовет меня сволочью, когда узнает. Но, может, и не узнает. Ведь это касается только меня, а я уже привыкла чувствовать себя жалким дерьмом.
Несколько минут спустя я мчусь по переходам метро с мобильным в руке.
Вот это и есть, Месье, жить как наркоманка. Мало того что я, словно глоток кислорода, жду твоих звонков и сообщений, этим утром я достигла апогея: до половины десятого лихорадочно ждала тебя в своей комнате с герметично закрытыми ставнями. И чуть не умерла, поняв, что ты забыл обо мне, несмотря на вчерашнее обещание. Наблюдала, как проходит день, испытывая дрожь всякий раз, когда ты мог бы позвонить, зная, когда ты возвращаешься домой, — но все напрасно. Потому что ты в очередной раз, сама не понимаю как, выскользнул из моих рук.
ЭллиМилый, надеюсь, тебе стало лучше и твоя хандра прошла.
Моя самая большая проблема в данный момент в следующем: меня не покидает чувство, что я выклянчиваю у тебя общение, и мне это невыносимо, поскольку, хотя я не отличаюсь особой гордостью, все же ненавижу так поступать. Ты знаешь, что я заслуживаю лучшего обращения. И больше всего меня удручает неожиданное завершение нашей истории (если это можно назвать историей), пусть я никогда и не была столь наивной, чтобы связывать наши встречи с безумной любовью. Я знаю, кто мы, какая у нас жизнь. Думаю, всегда реально оценивала усилия, которые мы оба могли приложить.
Именно поэтому я ничего не понимаю. Жалеть меня не нужно — для меня даже лучше, если ты меня возненавидишь. Дело в том, что я окончательно запуталась. Насколько поняла, тебе сейчас плохо… и в этом доля моей вины, однако не могу тебе ничем помочь. Положим, тебе не очень-то и нужна моя помощь — было бы глупо на это надеяться. Но я не хочу, чтобы ты забывал меня, и мне необходимо знать, как твои дела, потому что я узнала тебя, и отныне для меня это важно.
Я долго ломала голову над этой ситуацией, но, понимаешь, еще не совсем хорошо разбираюсь в мужских недомолвках и не знаю, что означает ваше «я хандрю». Для тебя, быть может, все ясно, но, если бы ты снизошел до моего уровня и назвал вещи собственными именами, это позволило бы не тратить попусту время и принесло бы невероятное облегчение.
