Но это не касается Эдуарда.
Ему тридцать шесть лет. О нем я узнала от своей подружки Мели, когда мы пили кофе на одной из террас площади Бастилии. Вместе с летом вернулось солнце, жара и избыток эстрогена — но только не Месье. Я вяло жаловалась ей на это с усталостью, характерной для моего общего нервного состояния.
— Теперь я его больше не вижу, — кратко описала я ситуацию, — и у меня не осталось мужчины, который был бы таким же любознательным и свободным от предрассудков.
И тогда Мели рассказала мне об одном преподавателе университета, с которым она недавно переспала. В тот вечер, когда они выпили по бокалу вина на его диване, Мели, уже находясь в легком опьянении, вспомнила, что у нее месячные, и что, подобно большинству мужчин, Эдуард наверняка потеряет к ней интерес, узнав об этом. Смертельно огорчившись, она решила честно ему во всем признаться.
— Для меня это не проблема, — улыбнулся он в ответ.
— Правда?
— А для тебя разве проблема?
— Нет. Просто я чувствую себя немного глупо, ведь пришла к тебе сегодня. Я — как испорченный подарок.
— Ты что! — воскликнул Эдуард, почти выпрыгнув из своего кресла. — Это всего лишь кровь, к тому же мне известно: в такие дни девушкам больше всего хочется секса. Поэтому ты правильно сделала, что пришла!
Он оставил ее, чтобы включить другую музыку, и, вернувшись, увидел: обнаженная Мели сидит на диване, скрестив руки на коленях, еще ошеломленная тем, что сейчас услышала. Они поцеловались.
— Я и правда умирала от желания, — призналась она мне, когда я, затаив дыхание, слушала ее, даже не представляя, какая меня ждет развязка.
После особенно пылких объятий возбужденная Мели, одетая лишь в свои огромные менструальные трусы, выдохнула в шею Эдуарду:
— Пойду выну свой тампон и вернусь.
Ей очень не хотелось этого. Нужно было идти в ванную, проделать все в виноватой тишине, помыть руки, затем вновь вернуться в комнату, пошло извиняясь за то, что испортила романтичную атмосферу, — поскольку, даже если он притворится, что ничего не заметил, возбуждение уже не будет тем же, по крайней мере, поначалу. И вот волшебная развязка: Эдуард прошептал в ее длинные волосы: «нет, останься», и, прежде чем она успела что-либо сказать или предвидеть, не переставая ее целовать, вынул из нее тампон, который небрежно бросил на старую газету «Монд», лежавшую на полу.
— Признайся, ты это придумала! — вырвалось у меня.
Я не поверила ей ни на секунду.
— Клянусь тебе самым дорогим, что у меня есть, — это правда, — возразила Мели. — Я пять лет встречалась с парнем, и он каждый раз бежал от меня, как от прокаженной, когда у меня были месячные. Я бы не смогла такое выдумать, Элли.
— Я должна встретиться с этим мужчиной, — заявила я, практически стукнув кулаком по столу.
Дело было не в тампонах: просто передо мной вдруг открылась целая вселенная возможностей, через одного человека, который обожал женщин, сознательно стремясь избавить их от ощущения грязи. В моем безумном ненасытном бреду мне все же удавалось отделять никчемностей от гениев, хотя в конечном итоге они все были мужчинами, снабженными волшебным телом.
Несколько часов спустя я получила сообщение от Эдуарда. Мели так ему меня расписала, что он предложил встретиться завтра же вечером.
Я совершенно глупо испугалась. Он решил угостить меня бокалом вина на площади Пантеона, но на меня тогда навалилась такая усталость, что я не ощущала в себе сил поддерживать светскую беседу, тем более если временами она сходила на нет. Я не чувствовала себя способной быть блестящей или забавной, мне хотелось лишь секса, бесконечного секса. Но так не делается. К моему великому несчастью, я не могла сразу отправиться домой к незнакомцу. Я избегала Эдуарда до тех пор, пока другая наша общая знакомая не организовала вечеринку, где мы в итоге и встретились.
Я не люблю давать физическое описание мужчин, поскольку это неизменно звучит избито. С ним то же самое: если я скажу, что он брюнет с большими черными глазами, красивыми белыми зубами, высокий, с сильным телом, натренированным при игре в теннис, это не сообщит о нем ничего важного. Эдуард хорош теплой, солнечной красотой. Мы целый час разговаривали с ним о романе, который он считает умирающим жанром. Я изо всех сил защищала Мопассана, он отвечал мне Кундерой[31], — и через четыре дня мы оказались у него дома.
Когда я с улыбкой объяснила ему, какая именно деталь его вечера с Мелани побудила меня познакомиться с ним, он от души расхохотался, и я тут же почувствовала себя уютно в его маленькой квартире в Венсене[32], с его котом-призраком и батареей бутылок со сладким розовым вином. Эдуард, думаю, стал первым мужчиной, кроме Андреа, у которого я могла спать, не считая минут, отделяющих меня от моей свободы. В эту ночь я дрыхла без задних ног, опьяненная удовольствием и словами, от которых по всему телу пробегала сладостная дрожь.
Эдуард всегда отличался от других. Он, подобно Месье и Андреа, относится к отдельной категории, даже если он так и не понял, в связи с чем заслужил особую графу в моей классификации.
— Речь идет не совсем о графе, — объяснила я ему как-то вечером, когда мы уже довольно много выпили и выкурили. — Я не классифицирую мужчин, как предметы, по их функции, — это было бы ужасно! Я разделяю их по связи с остальными. С одной стороны есть Месье. Затем Андреа, мой парень. Потом идут вместе Франсуа и Тимоте. Затем…
— Погоди, — перебил он меня. — Я ничего не понимаю. Почему они идут вместе?
— Они лучшие друзья. Я познакомилась с ними на одной вечеринке. Там же я, кстати, встретилась с Андреа. Есть, кроме того, Тома Париант и Оливье Дестель, которые составляют пару, поскольку богаты до безобразия. После них идут Зильберштейн, Жером Ландауэр, Октав и Поль. Эти занимают одну графу, потому что все они врачи и друзья.
— И сколько в итоге врачей?
— С Месье — пятеро. Но только не подумай, что я их специально ищу. Просто стоит сунуть туда палец, как засасывает всю руку.
— А потом?
— Потом идешь ты. Я не могу добавить тебя в какую-нибудь графу, даже если у тебя было бы столько же друзей, как у Зильберштейна. Ты другой.
— Но в чем другой?
Я могла бы сказать ему всю правду: «Ты другой, потому что по каким-то причинам значишь для меня больше, чем все эти парни, возможно, из-за почти старомодной галантности. Или тебе действительно интересно все, что я рассказываю?». Но я уже так давно не испытывала подобного интереса к мужчине, что боялась показаться неловкой и напугать его своей откровенностью.
