Впрочем, Месье нравится думать: целый мир подчиняется ему так же просто, как послушный девичий животик. И действительно, нет ничего, что не могли бы покорить его красивые ловкие руки, хотя бы на время.
Я знаю, Месье обаятелен. Даже если это обаяние бывает запятнано всплесками презрения, которое он, сам того не подозревая, вызывает к себе — я считаю, что этот мужчина несет с собой ауру яркого ума и культуры. А меня как раз сильнее всего возбуждают интеллект и большие носы.
Месье очень любит манго, однако он ни разу не согласился съесть его вместе со мной во время наших встреч по вторникам, так же, как отказывался от моего апельсинового сока и от моей травки. Я никогда не наблюдала за тем, как Месье ест или пьет, и это меня немного пугает. Я видела, как этот мужчина кончает, но никогда — как он выпивает хотя бы стакан воды. (Здесь напрашивается аналогия: я взяла в рот его член до того, как увидела его лицо. Если бы моя мать об этом узнала, вряд ли я смогла бы ее убедить, что у меня нет сексуальных отклонений.)
Мне неизвестно и то, как выглядит почерк Месье. Это меня удручает. Я могла бы часами напролет изучать одно-единственное слово «согласовано», за которым следует его подпись. У Месье она наверняка искусно запутанная, нечитаемая, как почерк любого врача, но, думаю, я смогла бы найти в любых его каракулях что-нибудь, что рассказало бы о нем, что-нибудь неуловимо знакомое в его росчерках букв.
Наверняка Месье клеил мою мать, когда они были вместе на уик-энде хирургов в Джерси. Он упомянул о ней в первое же утро, лаская мою грудь.
— Не знаю, как сейчас выглядит твоя мать, но, когда я ее видел, она была очень красивой. Породистой. Мы много разговаривали.
(«Мы много разговаривали, — сказала мне мать, когда я задала ей вопрос в машине. — Он все время меня спрашивал о той или иной эротической книге. Меня это никогда не увлекало. Но он был очень милым. Хотя и говорил только о сексе, но был милым».)
— Я почувствовал, что между нами что-то происходит, мы хорошо понимали друг друга. Много смеялись.
(«Он мог быть просто невыносимым. Самодовольным. Даже заносчивым. Мы много смеялись, но, по правде говоря, мне никогда не нравился такой типаж».)
— Кажется, твоя мать только что рассталась с твоим отцом. Она чуть-чуть хандрила. Но в нашем отеле был также один израильский хирург, очень красивый,
(«Яков!»)
который понравился твоей матери. Это ее взбодрило.
(«Каким же он был красивым! — восторгалась моя мать, пребывая во власти воспоминаний. — Красивым как Бог и глупым как пробка. Но красивым!»)
— Попробуй задать ей вопрос, мне кажется, страсти у них кипели. Не знаю, правда, дошло ли дело до секса.
(«Ты хотела бы это знать, так ведь?» — бросила моя мать, как ей казалось, таинственным тоном, но даже это молчание говорило само за себя: между Яковом и матерью напряжение явно достигло своего апогея. И так ничего и не сказав, она продолжила: «Да, страсти кипели! Мы все время проводили вместе».)
— Представляешь, твой дядя, вечно опекающий свою младшую сестренку, ничего не замечал. Мы вешали ему на уши лапшу: рассказывали, что Яков провел ночь с какой-то девкой, хотя все прекрасно знали: последний человек, с которым его видели накануне, — твоя мать. Это было забавно.
(«Ты тогда была в разводе?»
«Нет, — ответила мать. — Тебе было десять лет, а развелись мы, когда исполнилось двенадцать».
Вот какой скелет Месье достал из шкафа моего маленького святого семейства. Он умел превратить мою жизнь в игру Cluedo[30].)
— Я пальцем не тронул твою мать, — в итоге выдал Месье после долгого молчания, во время которого я всей душой молила об этом уточнении.
Тогда я спросила себя, смог бы он это сделать, невзирая ни на что. Ведь в ту пору он еще не знал, что будет спать с ее дочерью.
— Однако она была красивой. Не знаю, что меня удержало.
Мы все этого не понимаем.
— Но ты здорово на нее похожа. Особенно улыбкой. Только ты еще красивее. Видимо, тебе передалось что-то и от твоего отца: мне не все знакомо в этом лице.
У Месье есть близкая подруга, которой он рассказал о нашей истории, когда еще меня не видел. Судя по всему, она довольно недоверчива, поскольку посоветовала ему остерегаться двадцатилетней девицы, читающей те же книги, что и он, произносящей милые его сердцу слова, вызывающие у него желание и сводящие с ума. Но эта прозорливая подруга, видимо, не знает: в сорок шесть лет мужчина без труда освобождается от маленьких мимолетных интрижек вроде меня.
Страх перед старостью, испытываемый Месье, возможно, самым живым мужчиной из всех, которых я знаю, увлекает меня и мои двадцать лет в пропасть необъяснимой тревоги. Я без конца повторяю себе эти фразы, произнесенные им как-то утром, когда он прижал меня к себе. Я пристально смотрела на цветастые обои, с драматической остротой осознавая значимость его слов:
— Знаешь, у вас замечательный период в возрасте от пятнадцати до тридцати лет, в это время мир вертится только вокруг вас. Все, что делают мужчины, все, чего они ищут, будь то деньги, работа, семья и остальное, стимулируется лишь вами. Все, чего хотят они, — это найти способ вам понравиться и получить возможность немного погреться в лучах исходящего от вас света.
— А потом?
— А потом, когда тебе исполняется сорок, ты замечаешь, что мужчины начинают заглядываться на учениц лицея, идущих по улице впереди тебя.
Конец первого действия.
Месье, похоже, не понимает, как я тороплюсь жить, я, которая вдвое младше него. Я уже приговорена этой датой, оставляющей мне так мало времени на обожаемые мной забавы с вечным ощущением, что держу в руках Париж, — это означает для меня весь мир. Я так и не смогла понять, что именно двигало им, когда он говорил мне об этом. Мне было страшно размышлять на эту тему. Я просто со вздохом произнесла:
— Кто же тогда займется со мной любовью, когда мне будет сорок пять?
— Я, — ответил он, целуя меня в плечо. — Я всегда буду с тобой. Ты навсегда останешься моей маленькой девочкой.
Эти «всегда» Месье произнес с юношеским пылом.
Месье не особенно любит лесбиянок, в отличие от большинства мужчин: ему кажется, что им слишком не хватает члена. Однако, когда я ждала его как-то в воскресенье вечером в нашем маленьком отеле девятого округа и на ночь ко мне присоединилась Бабетта, чтобы составить компанию, он просто жил мыслью застать нас на рассвете лежащими в обнимку. Но в этом, скорее, моя вина: он любит все, что связано со мной, к тому же все, исходящее от меня, не может быть грязным. Месье, сам того не подозревая, больше всего ненавидит Зильберштейна, на которого я нечаянно помочилась: чем этот тип достойнее его?
