«Пролетарии всех стран… народы, которых убивают и разоряют… товарищи… без аннексий и контрибуций…» — эти неведомые в нашем гимназическом лексиконе фразы и слова волновали прежде всего своей запретностью. Мы были гимназисты седьмого класса классической гимназии министерства народного просвещения. Нас неплохо обучали истории русских царей по Иловайскому, теории словесности — по Сиповскому, психологии и логике — по книге профессора Челпанова. Мы до тонкости овладели секретом хрии[6], недурно писали рассуждения на «вольные» темы, например «О непротивлении злу», или — «курсовые», например «Лишние люди в сочинениях И. С. Тургенева». Мы разбирались в тонкостях поэзии древнего Рима и чувствовали себя среди анапестов, хореев и четырехстопных ямбов уютно и мило, как в компании старых приветливых друзей. Мы читали уже «а ливр увер» по-немецки и по-французски. Мы знали наизусть все тексты катехизиса, а также все литургии и ектеньи. Мы даже кое-как разбирались в алгебре, геометрии и физике — в пределах курсов Киселева и Краевича. Нас всему этому обучали пять часов ежедневно, за сто рублей в год, под неусыпным надзором директора, инспектора и надзирателя. Но нигде, никогда, никто при нас и словом не обмолвился о существовании каких-то общественных явлений, о взаимоотношениях между общественными слоями, об обществе вообще. И вот —
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
К народам, которых убивают и разоряют!
Два года мировой войны!
Два года разорения!
Два года резни! Два года реакции!
На кого же падает ответственность?!
Прокламация объясняла, на кого падает ответственность. Она говорила, что за теми, кто разжег мировой пожар, стоят господствующие классы. Она обращалась к трудящимся городов и сел с призывом не верить своим правительствам, которые твердят о необходимости воевать, чтобы уничтожить милитаризм врага. Только сам народ может уничтожить милитаризм, и притом — в своей стране. Именно тот трудовой народ, который гибнет на позициях, защищая интересы господствующих классов и за спиной которого прячутся в тылу эти господствующие классы и богачи…
«Долой войну! Да здравствует мир без аннексий и контрибуций!»
— А что такое «аннексия»? — задохнувшись, спросил Зилов.
Пиркес реагировал со свойственной ему экспансивностью.
— Правильно! Кому эта война нужна! Ненавижу!
Воропаев даже побледнел.
— Что?! — завопил он. — Так, по-твоему, покориться немецкому варвару! — Он выпятил грудь и готов уже был засучить рукава.
— Ну, брось! — рассердился вдруг Макар. — И Кант и Гегель были немцы!
— Иди ты, философ! Война до победного конца!
— Конечно, — поддержал и Кашин.
Над полем сразу поднялся гомон звонких юношеских голосов. Мы спорили, стараясь перекричать друг друга:
— Так и надо! Молодцы революционеры!
— Дурак! Это просто свинство! Они — немецкие шпионы!
— Ты сам дурак! Это — социалисты!
— И правда — два года резни, разорения, гибели!
— А обратите внимание на народ…
— Контрибуция, это понятно. А вот — аннексия…
— Ненавижу!
— Пусть будет мир!
— Долой немецких наемников!
Один Бронька Кульчицкий не принимал участия в спорах и крике. Но столпотворение это пришлось ему по душе. Он был великий любитель шума, гама и тарарама.
Он упал на спину и, дрыгая ногами, во всю глотку орал:
— Ой, малахольные! Ой, понт! Ура!
Наша хозяйка стояла в сторонке и смешливо фыркала, стыдливо прикрываясь рукавом.
И впрямь мы представляли довольно забавное зрелище. Ранним утром, в первых солнечных лучах, под широким куполом чистого и прозрачного небосвода, среди волнистых просторов тучных золотистых хлебов, — кучка оголтело воющих юнцов. Это напоминало, должно быть, стайку воробьев, которые слетелись на горсть просыпанного зерна, посуетились, почирикали, пошумели и упорхнули кто куда — чтобы исчезнуть в голубизне погожего дня.
Хозяйка вдруг указала рукой на дорогу.
— Как будто к нам едут, — сказала она.
Мы оглянулись. Среди высокой ржи, как челн в пене прибоя, то нырял, то появлялся снова черный городской фаэтон.
— Да это, верно, не к нам, — отмахнулся кто-то, готовый снова кинуться в спор.
— Ан нет, как раз к нам! По дороге вон куда бы ему ехать надо, а он же напрямик, проселком. Прямо к нам. Ей-богу!
— Ребята! — даже присел Теменко. — Да это ж гимназические лошади. Вахмистр!
И правда! Теперь уже не было сомнений. К нам приближался гимназический фаэтон, и в нем восседал инспектор.
— Приехал-таки, сукин сын! Принимайте гостей!
Мы схватили серпы и рассыпались по меже.
— Зажинай, ребята, живо! А то подъедет, а мы перед непочатым стоим.
Десять серпов со свистом врезались в рожь. Высокие стебли склоняли тяжелый полный колос и с тихим скрипом падали под острым лезвием серпа.
— Буржуй проклятый! — бормотал Макар, поспешно засовывая под рубашку какую-то принесенную с собой книгу. Наученный горьким опытом, он предпочитал не попадаться с книгой инспектору на глаза.
— А вы, Макар, не употребляйте слов, которых не понимаете! — отозвался с другого конца ряда Репетюк. — Буржуа — вовсе не бранное слово, наоборот. Буржуа — так во Франции называют каждого практического обеспеченного человека, который умеет…
— А я говорю — буржуй…
— Просто сволочь!
— Натравить бы на него социалистов…
Рожь клонилась и скрипела под нашими серпами. Уже за нами осталась сжатая полоса. Хозяйка и Потапчук шли по ней с юрками и вили свясла. Они должны были вязать снопы. Когда фаэтон инспектора остановился у межи, наша шеренга прошла уже саженей десять по узкой бедняцкой полосе. Мы притворились, что, занятые работой, даже не слышим, как подъехал фаэтон.
— Здравствуйте, господа, — проверещал, выходя из фаэтона, инспектор.
Мы сделали вид, что вздрогнули от неожиданности, выпрямились, оглянулись и радостно, даже восторженно поспешили ему навстречу.
— Прекрасно! Прекрасно! — пищал инспектор. — Это вы уже сегодня столько накосили? То есть, я хотел сказать, нажали? Молодцы! Чудесно!
Мы сделали вид, что очень польщены и даже сконфужены комплиментом.
— Как же вы тут поживаете? А? — Инспектор старался, чтоб слова его звучали как можно менее официально. — Распустились тут небось, а? Аркадия Петровича не слушаете?
Наконец инспектор выразил желание посмотреть, как мы жнем. Мы встали в ряд и пошли полосой.
— Превосходно! Прекрасно! — поощрял он нас. — Это что у вас — рожь или пшеница?
— Овес! — вдруг выпалил Кульчицкий, ставший еще нахальнее на сельском приволье. Мы все поперхнулись смехом.
— Чудесно! — декламировал инспектор. — Превосходно!
Мы чуть не лопались от сдерживаемого хохота. На счастье высокая рожь скрывала наши раскрасневшиеся лица.
Наконец инспектору это надоело. Он сказал, что будет с нами завтракать, а пока отдохнет немного с дороги под «копной». Копной он называл крестец. Там, под крестцом, свалены были в кучу наши куртки, узел со съестным, стояло ведро с водой. Инспектор отошел. Мы вздохнули с облегчением и, проклиная его про себя, продолжали жать.
Так прошло несколько минут. Вдруг Кашин, поглядев из-под руки назад, туда, где был инспектор, изменился в лице и даже присел.
— Ребята! — скорее прохрипел, нежели прошептал он. — Прокламация!..
Мы все оглянулись на крестец. Лютый мороз пробежал по спинам и стянул кожу к хребту. Там позади, у крестца, стоял, выпрямившись во весь свой богатырский рост, инспектор и держал перед собой небольшой белый квадратик бумаги. Это была прокламация. Потапчук забыл ее спрятать. Он просто бросил ее на свою куртку, прижав чем-то сверху, чтобы не унес ветер.
Инспектор кончил читать и опустил руку с зажатой в ней бумажкой.
— Дежурный! — завизжал он так, что слышно было, верно, даже в селе. — Кто дежурный?
Мы испуганно переглянулись. Кто же дежурный? Черт побери, вопреки правилам распорядка мы никогда не назначали дежурного.
— Кто же пойдет? Кому идти? Репетюк, вы староста…
Но инспектор сам помог нам выйти из трудного положения.
— Все сюда! — завопил он.
Опустив серпы и склонив головы, мы медленно приблизились.
— Эт-та что? — Инспектор держал прокламацию в левой руке и правой стучал по смятой бумажке. — Эт-та что такое, я вас спрашиваю?
Мы молчали.
— Где вы ее взяли?
Мы молчали.
— Я вас спрашиваю, где вы взяли эту гадость?
Мы все так же стояли и молчали.
— Вы будете отвечать?
Мы молчали.
— Кто не ответит мне сейчас, тот может считать себя с этой минуты исключенным из гимназии!
