— Я не заметил, чтобы ты особо сопротивлялась, — парировал Джекоб, нагоняя ее. — По-моему, ты балдела не меньше меня. И вообще первая начала распускать руки, если память мне не изменяет.
— Давай сменим тему, ладно? — Неприятно, когда тебя тыкают носом в собственные слабости, а признавать их еще унизительнее. Она решила, что в будущем будет твердо противостоять чарам Джекоба, как бы искусно он ни соблазнял ее.
Деревня Марвуд-Бек, как Флоренс и предполагала, оказалась маленьким селением, но пивная в ней была. Даже две, как им удалось выяснить в результате беглого знакомства с немногочисленными типичными каменными строениями, теснившимися у перекрестка нескольких дорог, одна из которых тянулась в юго-западном направлении, соединяя Пенрит с Уиндермером. В одном из зданий размешались магазин с весьма, как ни странно, приличным ассортиментом товаров и почта, которые, благодаря столь удобному расположению, должно быть, имели неплохой доход, обслуживая всевозможных путешественников — пеших туристов, автомобилистов и велосипедистов. Очевидно, по этой же причине две пивные работали целый день. Уточнив часы работы магазина, Флоренс с Джекобом выбрали заведение "Ворон на скале" — постоялый двор с симпатичной пивной на открытом воздухе — и заказали себе по напитку с крестьянским обедом.
— А здесь мило, — заметил Джекоб, кладя в рот кусочек сыра, который он запил глотком местного эля.
Флоренс еще никак не могла успокоиться после инцидента на дороге, но она скорее повыдергивала бы себе ногти, чем выказала бы каким-то образом волнение. Она медленно потягивала низкокалорийный тоник, наблюдая за шмелем, кружившим над пухлым бутоном розы, распускавшейся на клумбе возле их столика. С полчаса назад она готова была слона съесть, но сейчас аппетит притупился.
— Почему ты уехала в Йоркшир? — неожиданно спросил Джекоб, словно ему по-прежнему не давал покоя северный акцент Флоренс, покоривший миссис Паркин.
Аппетит окончательно пропал. Это была слишком щекотливая тема. Она желала бы ее вовсе не касаться, навечно похоронить в укромном уголке души, куда она ее старательно запихала.
— Знаешь, я пришел в ужас, когда понял, что ты не вернешься в университет, — не получив ответа, продолжал Джекоб. — Я хочу сказать… Конечно, гибель Дэвида явилась для тебя ударом, и в той ситуации я допускал, что ты долго, очень долго, не сможешь простить меня, но я всегда считал тебя сильной личностью. Думал, может, вернешься, хотя бы для того, чтобы попортить мне нервы… Я ушам своим не поверил, когда мне сказали, что ты отчислилась и в следующем году продолжишь учебу где-то в другом месте.
— А чему тут было удивляться? — резко спросила Флоренс. Ее закрутил водоворот разноречивых чувств, большей частью мучительных и антагонистичных, но одно, вызванное фразой "пришел в ужас", наполнило все ее существо греховной радостью. По крайней мере, при менее смущающих обстоятельствах она чувствовала бы себя на седьмом небе от счастья. — Ты разлучил меня с Дэвидом, соблазнил и, поразвлекавшись одну ночь, отшвырнул, как тряпку, а затем втянул Дэвида в спор, и тот в результате погиб… С какой стати мне было оставаться? Чтобы еще раз дать тебе возможность разрушить мою жизнь?
Воцарилось молчание — долгое, отвратительное, насмешка над чудесным жизнерадостным днем. Флоренс готова была отдать что угодно, лишь бы вернуть свои слова обратно. И не потому, что в них прозвучала ложь. Напротив, все, что она сказала, было сущей правдой. Просто она изложила эту правду с горечью и ненавистью.
Долгие годы она ненавидела Джекоба, нанесшего ей незаживающую рану. Ярость и гнев, сопровождавшиеся тягостной печалью всевозможных оттенков, едва не столкнули ее в пропасть безумства. Но теперь, надо признать, она не питает к нему прежней ненависти. За последние несколько дней ее мнение о нем чуть изменилось, потому что изменился сам Джекоб. Он повзрослел, стал более ответственным, человечным и еще более опьяняющим, неотразимым. Между ними постепенно устанавливается определенное согласие, не говоря уже о том, что после сексуальной близости с ним о своих романах с другими мужчинами она может вспоминать лишь с презрительной жалостью. Но им не суждено стать друзьями, ибо только что она сожгла все мосты.
— Я не бросал тебя. Извини, если ты так это поняла.
Флоренс, заново переживавшая печальные события прошлого и оттого смотревшая куда-то в себя, а не на Джекоба, при этих словах взглянула на него пристальнее. Ее поразил и тон, каким они были произнесены, и содержание.
— Разумеется, ты меня не бросал. Чтобы бросить, сначала нужно завязать отношения, — заметила она, потрясенная затравленным выражением его побледневшего лица. За последние несколько дней Джекоб продемонстрировал ей весь комплекс чувств, и, хотя Флоренс стремилась верить в его искренность, ее каждый раз одолевали сомнения: казалось, она видит только то, что он желает ей показать. Но сейчас она могла бы жизнью поклясться, что он переживает по-настоящему, не играет. — В тот вечер мы оба совершили большую глупость и подлость. Предали человека, который был нам обоим дорог…
Джекоб закрыл лицо рукой, словно пытался скрыть от нее свои чувства.
Опять за столом воцарилось молчание — агонизирующая пустая тишина. Флоренс хотелось вскочить, опрокинуть стол, за которым они сидели, визжать на него, орать — только бы он не молчал! Но Джекоб по-прежнему прятал глаза за ладонью, не прикрывавшей, однако, нижней части его лица с напряженной складкой красивых выразительных губ.
— Неужели ты до сих пор ничего не поняла, Фло? — наконец заговорил он, отнимая ладонь от лица и буквально прожигая ее своим напряженным взглядом. — Тогда ты была девочка… совсем юная… мы все такие были… Но теперь ты — взрослая женщина, умная, чуткая, проницательная… — Он замолчал и судорожно вздохнул, будто пытался отдышаться после долгого бега. — Я вел себя как последняя свинья. Полный идиот… Но теперь-то с высоты прожитых лет ты со своей профессиональной интуицией, наверное, должна понимать, почему я был… таким шизой!
Флоренс рассмеялась. Не смогла удержаться. Нервы сдали, да еще это дурацкое словцо — "шиза". Придумал же… Она начинала понимать, и, если понимала верно — а, видимо, так оно и было, — оставалось только оплакивать потерянные годы, упущенное счастье и свою самую тяжелую утрату, которую она хранила в строжайшем секрете. Это откровение отдалось в душе нестерпимой болью.
— Нет, не понимаю, — тихо промолвила она и, схватив вилку, стала бессмысленно тыкать ею в салат на краю тарелки, потому что есть не хотелось — кусок не лез в горло. Нет ничего более ужасного, когда тебя неожиданно заставляют посмотреть в глаза правде, о которой ты всегда подозревала. Не один Джекоб оказался шизой.
