И Альфред исчез, оставив Рут и Лу наедине; взгляд Рут пронзал Лу точно кинжал, нацеленный ему в самое сердце. Легче было бы снести ее гнев.
— Рут, — сказал он, — я весь вечер искал тебя.
— Вижу, что наша устроительница Элисон тоже тут как тут, — сказала Рут. Голос ее дрожал, хотя она и старалась быть твердой.
Лу взглянул через плечо и увидел Элисон: длинноногая, в короткой юбке, она извивалась в танце, соблазняя Санта-Клауса.
Рут вопросительно глядела на него.
— Ничего не было, — сказал он. Ему не хотелось ни задираться, ни спорить, хотелось покончить с тем, кем он был прежде. — Ей-богу, готов поклясться, что у меня ничего с ней не было.
— Зато у нее, готова поклясться, с тобой было! — горько усмехнулась Рут.
— Да нет же, клянусь!
— Ничего и никогда? — Она пристально вглядывалась в его лицо, явно ненавидя себя за это, злясь, что вынуждена задавать ему такие вопросы.
Он проглотил комок в горле. Терять ее он не желал, но лгать не желал тоже.
— Целовались. Всего один раз. А больше ничего не было. — И быстро добавил в испуге: — Но теперь я переменился, Рут. Я теперь совсем другой.
Но она больше не слушала, она отвернулась, пряча от него лицо и свои слезы. Она открыла дверь на балкон, и Лу обдало порывом холодного ветра. Балкон был пуст: курильщики перебрались в зал и лакомились крохотными пастушьими пирогами, глотая их один за другим.
— Рут… — Он попытался ухватить ее за руку и потянуть назад, в зал.
— Пусти меня, Лу, ей-богу, я не в том настроении, чтобы говорить сейчас с тобой, — сердито сказала она.
Вслед за нею он вышел на балкон, и они отошли подальше, чтобы их не было видно через стекло. Он подошел к ней вплотную и прижал ее к себе, не выпуская ее из своих объятий, хотя она и не отзывалась на его прикосновения.
— Помоги мне, — шепнул он ей, чуть не плача. — Пожалуйста, Рут, помоги мне все исправить.
Она вздохнула, еще не уняв в себе гнев.
— Да на что ты, черт возьми, надеялся? Мы же тебе все уши прожужжали, втолковывая, как важно устроить этот вечер как следует!
— Да, конечно, я это знаю, — промямлил он. Мысли мельтешили в голове, обгоняя друг друга. — Я старался доказать всем вам, что я в состоянии…
— Прекрати лгать мне, слышишь? — оборвала его Рут. — Меньше всего ты собирался что-то нам доказывать. Тебе надоели бесконечные звонки Марсии и ее старания угодить отцу. Ты был занят и..
— Ну, пожалуйста, не могу я сейчас все это выслушивать, не время сейчас для этого! — Он поморщился, точно каждое ее слово вызывало у него мигрень.
— Как раз время, и будь любезен выслушать. Ты был, видите ли, крайне занят на работе, чтобы позаботиться об отце и вникнуть в планы Марсии. И ты перепоручил все чужому человеку, которому и дела не было до твоего отца с его юбилеем. Вот ей перепоручил! — И она ткнула пальцем в стекло, указывая туда, где под стойкой с фондюшницей отплясывала какой-то сложный акробатический танец Элисон, не тая красных кружев своего нижнего белья от всех, кому угодно было ими любоваться. — Отдал все на откуп этой поблядушке, которую, наверное, трахал, диктуя ей список гостей! — Последние слова она процедила сквозь зубы, презрительно, словно выплюнула.
Лу мог бы возразить Рут, сказав, что Элисон — высококлассный секретарь, имеющий диплом в области делопроизводства, что, не считая осечки с устройством этого праздника, она работник хороший и квалифицированный. Но защищать честь Элисон было вряд ли уместно, если все ее поведение в офисе и на этом вечере не делало ей чести.
— В общем, ничего между нами не было, клянусь, — сказал он. — Но я понимаю, что все испортил, и очень сожалею об этом. Прости меня. — Слова извинения теперь выговаривались более легко и привычно.
— И ради чего это все было? Ради повышения? Увеличения жалованья, которое тебе не так уж и нужно? Или увеличения количества рабочих часов, что нереально и выше человеческих возможностей? Когда же ты остановишься? Когда решишь, что с тебя хватит? Когда прекратишь карабкаться вверх, а, Лу? Помнишь, как на прошлой неделе ты сказал, что работу ты можешь потерять, в отличие от семьи, которая никуда не денется, не может тебя уволить? Но мне кажется, что сейчас ты подошел к рубежу, когда жизнь способна доказать тебе и обратное.
— Рут… — Он зажмурился, готовый сигануть вниз с балкона, если она скажет, что бросает его. — Пожалуйста, не бросай меня.
— Я не о себе говорю, Лу, а о них.
Он обернулся и увидел, как его родные присоединились к цепочке танцующих — они шли по залу, через каждые несколько шагов вскидывая то одну, то другую ногу.
— Завтра я пойду на яхте с Квентином. Буду участвовать с ним в гонках. — И он покосился, ожидая похвалы.
— Но, по-моему, Гейб вызвался это сделать? — недоуменно проговорила Рут. — Только что в моем присутствии он предложил Квентину свои услуги. И Квентин принял его предложение.
Кровь бросилась в лицо Лу, он покраснел от гнева.
— Нет, уж конечно это сделаю я. — Уж тут-то он постарается!
— Серьезно? И когда ты собираешься это сделать? До того, как пойдешь на каток со мной и детьми, или после? — И она ушла, оставив его в одиночестве проклинать свое неосторожное обещание Люси и свою забывчивость.
Когда Рут открыла дверь на балкон, музыка смолкла, уступив место порывам холодного ветра. Сейчас дверь опять закрылась, и он ощутил за спиной чье-то присутствие. Значит, она не ушла в зал. Она не оставила его.
— Мне очень жаль, что так у меня получилось. Мне хочется все исправить, — устало сказал он. — Я измучился и хочу все исправить. Хочу, чтоб все знали, как я сожалею и как раскаиваюсь. Я сделаю все что угодно, чтобы они это поняли и поверили мне. Прошу тебя, пожалуйста, помоги мне все исправить, — опять повторил он.
Если б Лу обернулся, он тотчас бы увидел, что жена ушла — покинула его, чтоб в укромном уголке выплакаться всласть, оплакать человека, который всего лишь несколькими часами раньше уверял ее в их спальне, что он изменился и что отныне все пойдет по-другому, увидел бы, что, оказывается, когда жена кинулась от него прочь, ее место заступил Гейб, и это к нему обращал Лу на балконе свои признания. Гейб знал, как устал Лу Сафферн, — ведь сколько лет он торопил часы и минуты, торопил мгновения. Мчался без остановки, не замечая жизни вокруг. Внешность, поступки, чувства окружающих давно не имели для него никакого значения. Он и не видел их вовсе. Поначалу им двигала страсть, но, устремившись к своей мечте, он забыл о ней. Он мчался вперед так быстро, что не позволял себе даже передохнуть, его душа не поспевала за ним, не попадала в ритм этого движения.
