Абрам и Алексей смотрели на разгорающейся пожар в оцепенении, озаряемые всполохами разгорающегося пламени и взрыва шутих, которые продолжали сыпаться на сарай и толпу подле него. Когда прибыла Пожарная Команда с водой, тушить уже было нечего. От сарая остались одни дымящиеся головешки. В этот вечер под дымящимися развалинами трапезной заживо сгорело полтораста людей. Сгорело также и несколько обозных карет, куда попали падающие шутихи от фейерверка. Сгорела крытая телега, которая везла, тщательно оберегаемые от дождя и солнца, старинные египетские папирусы, времён, наверное, ещё до потопных….
Но это уже совсем другая история.
Глава восьмая
Алексей Кириллович Синельник
В конце декабря обер-лейтенант, специальный государев порученец, Синельник Алексей Кириллович, был отправлен государём в полную отставку. На аудиенции Пётр в грубой форме объявил Алексею, что тот ему де боле не надобен, что получил де он, Алёха, в награду за труды свои, и дворянство, да и имение немалое в Малороссии, так что награда с лихвой окупает все его заслуги перед государством. Ждал от Алексея мольбы униженной и просьбы о милости, но Алексей глядел на Петра холодным, ничего не выражающим взглядом, не проронив ни слова. Пётр ярился всё боле и боле. Трахнул по столу кулаком, дёрнул усом своим кошачьим, теперь уже совсем сивым, взъярился, Приподнялся над столом.
– Почто не благодаришь государя своего, императора Российского! Ты, раб смердящий! Всё свою казацкую гордыню кажешь?! Да я вашего брата, казака усмирил и усмирять буду, я ваш Дон хером своим перепахаю, всю измену искореню! Что молчишь? Измену задумал? Щас вмиг к Разумовскому определю…?
– Государь, Царь Батюшка! Да нечто я могу что-либо супротив тебя замыслить? Я если бы и задумал злое супротив тебя али государства нашего, то и подумать я не поспею, а ты ужо всё прознаешь? Я благодарен тебе, конечно, несказанно, что выделил ты меня и на службу великою определил. Я и рад был служить и тебе и всему государству нашему. И нигде я себя не опозорил, труса не праздновал, бил всех врагов твоих и честь России-Матушки защищал. А не требую я награды особой, поелику, достаточно мне и всего того, что ты мне милостью своей определил.
Говорил он это всё тихим, монотонным голосом, глядя царю в глаза прямо, но без вызова.
– Государь, за время службы и сражений я смертельно устал. Устал от путешествий, от битв и крови. И то верно, что я уже и не в силах достойно тебе служить. Тебе надобен, другой, более молодой и предприимчивый с резвостию в уме и членах. А мне, Государь, позволь итить на покой, могилку супруги своей посетить, дела в имении своём поправить, и тихо встретить старость…
Речь Алексея, казалось, смягчила гнев Петра. Потому на этом разговор собственно и закончился. Он властным движением руки выпроводил Алексея прочь. Не обнял, ни спасибо не сказал, просто выгнал – и всё.
Алёха не почувствовал от этого ни горечи, ни сожаления. Только облегчение души, что ныне он стал свободным человеком, свободным, насколько может быть свободным дворянин в этой рабской стране. Перво-наперво надо поехать в родные свои Раздоры, могилку Танькину навестить. Да и с детьми не мешало бы повидаться. Благословить Кирюшку на службу, да и Настёнку свою замуж выдать, если в девках ещё. Надо бы хозяйство своё в порядок привести, заняться хлебопашеством, овощи выращивать, да кожами торговать. Планов было много, и с радостью ехал он домой. ДОМОЙ! К себе домой заниматься своими повседневными делами и просто жить.
По первой Алексей завернул в Белокаменную, продать свой домишко на Неглинной. Что и было и сделано очень быстро. Дом был небольшой, но в хорошем состоянии и в хорошем доходном месте. За два дни он обделал дело и, получив за дом 2000 целковых и двинул в путь побыстрее, пока разбойные людишки не прознали, прямиком двинул на юг, в сторону Воронежа.
В Воронеже на почтовой станции ждало его письмо от сына, Кирилла. Он де собирается в долгую морскую экспедицию с адмиралом Берингом, покорять остров Мадагаскар, что находится между Африкой и Индией. Что Государь де имеет намерение водрузить на сём острове штандарт и флаг Российский и сделать сей остров аки первую заморскую колонию Российскую. Что Кирилл Алексеевич скорбит о смерти матушке своей Татиане Макаровне и о пропаже сестрицы – Настасии Алексеевне. О последней этой новости Алексей узнал впервой. «Как пропала, когда? Где искать?
Письмо сие не внушило Алексею по отношению к Кирюшке, ни печали, ни сожаления. Они уже давно были чужие друг другу. Виделись очень изредка, а не говорили по душам и вовсе, не помнит уж когда. Только тревога за Настеньку всколыхнула его душу и заставила биться часто его уже почти равнодушное сердце.
Из Воронежа он описал управляющему имением, что скоро будет, что бы готовились и дела все и отчёты привели в порядок. Управляющим имением Алексей сделал в последний свой визит, 6 лет назад, некого жида по имени Хаим Бен Яков с еврейского местечка Бреды, что стояло на Алёхиной земле. Хаим был ровесник Алексея, высокий крепкий мужик, с ясным и добрым взглядом, окладистой чуть седеющей бородой. На эту должность Алексей испросил решения кагала, который и рекомендовал Хаима, за его разумность, честность и хорошее знание русского и польского языков. Хаим и писал и читал по-русски свободно, а говорил почти без акцента, только чуть растягивая слова в конце предложения. Ему было велено переселиться в имение с женой своей и 12 летней черноглазой дочерью, Рахелькой, и жить в имении в комнатах для прислуги. А Татьяне Макаровне и Настеньке наказал прислушиваться к Химу, и никаких хозяйственных дел без его, Хама, совету не решать. Он получил от Татьяны Макаровны всего одно письмо, ещё перед отъездом во Францию, в котором она выражала полное удовлетворение ведением хозяйства, поведением Хаима, находя его почтительным, вежливым и обходительным.
Алексей подъезжал к своему имению не без волнения. Это была его земля, его дом, хотя ныне и пустой. Сердце его учащённо билось, это были теперь его родные места, или они должны были стать таковыми, и здесь ему, возможно, предстояло заканчивать дни свои в покое и философическом созерцании. Однако обстоятельства смерти супруги и пропажи дочери своей, которые ему предстояло выяснить, наталкивали его на мысль, что никого покою ему не будет, а опять его ждут и опасные приключения, и, возможно, новые скитания. И то, правда, в настоящей жизни в России о покое мог мечтать человек только с очень недалёким умом или большой фантазией.
На последнюю ночёвку он остановился на станции в Межеричах, откуда и послал вестового, что, мол, завтра после обеду буду. Что бы готовились, баньку истопили, порядок и отчёты, и все события, что бы обсказали, события, что случились в его отсутствие. Мол, спрашивать будет строго.
Собственно в имении Алексея находились две деревни, Раздоры и Вишневецкое, а также и жидовское местечко Бреды. Крепостных всего 500 душ. Хозяйство не великое, но и не маленькое. Центральная усадьба располагалась в Раздорах, а Вишневецкое, Алексей выкупил у Меньшикова за карточный долг ещё в 16 году. И вот в 3 часа пополудни Алексей в почтовой двуколке въехал, наконец, в своё имение. У подъезда его встречала дворовая челядь, управляющий Хаим и староста Никифор Зарубин, могучего роста крестьянин из Вишневецкого. Алексей вышел из двуколки, размял затёкшие члены и подошёл к встречающим. Поздоровался за руку с Хаимом, кивнул склонившейся в поклоне челяди и распорядился Хаиму:
– Баньку мне приготовь, обед через час в столовую, водки штоф, и сам приходи, для отчёту.
– Слушаю ваше благородие, господин барин, всё будет исполнено, как вы приказали, не извольте беспокоиться. Не прикажите ли водки за приезд?
– Ну, давай…
Хаим хлопнул в ладоши, дворецкий Кузьма выдвинулся из толпы челяди с подносом, на котором стоял стакан водки на глиняной тарелке – солёный огурчик. Алексей поднял стакан и обратился к челяди.
– Привет братушки, рад, что вы хорошо барина встречаете, небось, заживём теперя по-новому, служите верно, и честно.
– Будь здраво барин, с приездом, ваше благородие, очень мы рады приезду твоему. Здоровья тебе барин… раздались голоса, но Алексей их уже не слышал, залпом осушил стакан, хрустнул огурцом и, не оглядываясь, взошёл на крыльцо…
Глава девятая
Алексей Кириллович Синельник (продолжение)
Алексей пил много и горько. Еда в рот не лезла. Сжавши до хруста скулы, как конь, мотая головой, то бледнея, то покрываясь бордовой краской, то заливаясь пьяными и горькими слезами, то мрачно глядя в одну точку, слушал он горький рассказ Хаима, о том, как померла матушка Татиана Макаровна, и как насильно увезли Настеньку в края Австрийские.
